– Правильно. Я знаю. Он единственный, на кого можно положиться в нашей ситуации. Я ему доверяю. Он показал себя настоящим другом.

– Да знаю я это, знаю, – сказал Асфалтер. На его бледном круглом лице проступили веснушки, большие, темные с поволокой глаза глянули с горестной задумчивостью. – Все знаю. Валентайн безусловно украсил жизнь в Гайд‑парке, какая еще там оставалась. Удивительно, как мы без него обходились раньше. Сколько от него тепла, шума – и шотландцев с японцами славно изобразит, и голосом погрохочет. Любой разговор забьет. Кипит человек жизнью! Да, этого хоть отбавляй. И раз ты сам привел его, все считают его твоим закадычным другом. Он первый об этом говорит. А сам…

– Что сам?

Асфалтер выдержанно спросил: – Ты что, не знаешь? – У него отлила от лица кровь.

– Что я должен знать?

– Я считал само собой разумеющимся, что при твоем уме – таком незаурядном – ты что‑то знал. Или догадывался.

Какой‑то ужас готов был обрушиться на него. Герцог призвал на помощь мужество.

– Ты о Маделин? Я понимаю, иногда… молодая все‑таки женщина… она конечно…

– Нет, – сказал Асфалтер. – Не иногда. – И выложил: – Всегда.

– Кто! – сказал Герцог. Кровь кинулась ему в голову и разом схлынула. – Герсбах?

– Вот именно. – Асфалтер уже не владел лицом, оно смялось от боли. Губы спекшиеся, черные.

Герцог кричал: – Не смей так говорить! Не смей это говорить! – И оскорбленно глядел на Лукаса. Им овладела мутная, тошнотная слабость. Его тело словно ужалось, в один миг ссохшись, выдохшись, заскорузнув. Он едва не потерял сознание.

– Расстегни воротник, – сказал Асфалтер. – У тебя не обморок, нет? – Он гнул книзу голову Герцога. – Колени разведи, – сказал он.

– Пусти, – сказал Мозес, но в голове было горячее варево, и он сидел скрючившись, пока Асфалтер отхаживал его.

Все это время, сложив на груди лапы, на них красными сухими глазами взирала громоздкая бурая обезьяна, испуская зловещий ток. Смерть, думал Герцог. Вот – настоящее. Зверь умирает.

– Тебе лучше? – сказал Асфалтер.

– Открой хоть окно. Вонища в ваших зверинцах.

– Оно открыто. На, глотни воды. – Он сунул Мозесу бумажный стаканчик. – Прими таблетку. Сначала эту, потом бело‑зеленую. Прозин. – Пробку не могу вынуть. Руки дрожат.

Герцог отказался от таблеток. – Лук… это правда – про Маделин и Герсбаха? – сказал он.

Взвинченный, с бледным конопатым лицом и чернотами глаз, Асфалтер сказал: – Очнись! По‑твоему, я, что ли, это придумал? Наверно, я не очень тактично сказал. Я думал, ты сам давно догадался… Конечно, правда. – И неловким движением своих лаборантских рук он словно сунул ему эту правду – дальше, мол, сам разбирайся. Он натужно дышал. – Ты действительно ничего не знал?

– Да.

– Но теперь‑то тебе все ясно? Складывается картина?

Герцог лег грудью на стол и переплел пальцы. Он смотрел на мотающиеся сережки, красноватые и фиолетовые. Остаться в своей скорлупе, уцелеть и выжить – на большее он сейчас не рассчитывал.

– Кто тебе рассказал? – сказал он.

– Джералдин.

– Кто это?

– Джерри – Джералдин Портной. Я думал, ты ее знаешь. Приходящая няня у Мади. Она работает в анатомическом театре.

– Чего‑чего?..

– Тут за углом медицинский факультет и при нем анатомичка.