Мало‑помалу – даже не пойму, как это случилось, – Маделин стала основной фигурой психоанализа и взяла его в свои руки, как прибрала к рукам меня. И вас она приручила. Я стал замечать, что вы рветесь увидеть ее. Необычность моего случая, говорили вы, требует собеседования с ней. И постепенно вы втянулись в религиозные прения с ней. В конечном счете стали лечить ее тоже. Вы сказали, что понимаете, чем она меня взяла. И я вам сказал: – Я же говорил, что она необыкновенная. Она яркая, сука такая, до жути! По крайней мере, вы теперь знаете, что если мне, как говорится, отбили мозги, то сделала это незаурядная женщина. Что касается Мади, то она увеличила список своих достижений, дурача вас. Еще больше утвердилась в себе. И поскольку она готовила докторскую по истории русской религиозной мысли (кажется, так), ваши посиделки стоимостью двадцать пять долларов каждая составили многомесячный курс лекций по истории восточного христианства. А потом у нее развились странные симптомы.

Для начала она обвинила Мозеса в том, что он‑де нанял детектива шпионить за ней. Свою обвинительную речь она начала отчасти в британской манере, отчего он привычно насторожился.

– Надо иметь, – сказала она, – недюжинный ум, чтобы нанять такую откровенную рожу.

– Нанять? – сказал Герцог. – Кого я нанял?

– А тот жуткий тип, вонючий кабан в куртке? – Абсолютно уверенная в себе, Маделин опалила его своим страшным взглядом. – Попробуй только отпереться. Тебя презирать за это мало.

Видя, как она белеет, он призвал себя к осторожности – и упаси Бог задеть эту ее британскую манеру. – Мади, тут какая‑то ошибка.

– Никакой ошибки. Даже не предполагала, что ты способен на это.

– Но я не понимаю, о чем речь.

У нее уже поплыл, стал срываться голос. Она жарко выдохнула: – Мразь! Не смей заговаривать мне зубы. Я знаю все твои гребаные фокусы. – Завизжала:

– Ты это прекрати! Я не потерплю, чтобы за мной таскался хвост! – Ее сверлящие чудесные глаза стали наливаться красным.

– Но зачем мне следить за тобой, Мади? Не понимаю. Что мне выяснять? в ярость, она часто заикалась. – Я п‑п‑полчаса пряталась в уборкой, а он не уходил. И еще в туннеле… когда п‑п‑покупала цветы.

– Так, может, кто‑то подкалывался к тебе. Я тут при чем?

– Это был хвост! – Она сжала кулаки. Губы пугающе подобрались, ее колотило. – Он и сейчас сидел у соседей на крыльце, когда я вернулась.

Бледнея, Мозес сказал: – Покажи мне его, Мади. Я с ним потолкую… Покажи этого человека.

Эдвиг определил: параноический эпизод; на что Герцог только и нашелся сказать: – Неужели! – Собравшись с мыслями, он выкатил на доктора глаза и горячо вскричал: – Вы в самом деле считаете, что это была галлюцинация? Что она не в себе? Невменяема?

Осторожничая, выбирая слова, Эдвиг сказал: – Однократный инцидент еще не свидетельствует о невменяемости. Я имел в виду только то, что сказал: параноический эпизод.

– Так это она больна, а я еще ничего.

Бедная девочка! Клинический случай. Действительно больной человек. Страждущих Мозес особенно жалел. Он заверил Эдвига: – Если это так, как вы говорите, я послежу за собой. Постараюсь быть внимательным.

Словно мало натерпевшись в наши дни, милосердие всегда будет подозреваться в червоточине – садо‑мазохизм, извращеньице какое‑нибудь. Любое высокое, душевное движение подозревается в жульничестве. На словах мы воздаем ему должное, а нутром не принимаем, перетолковываем. Во всяком случае, Эдвиг не кинулся поздравлять Мозеса с его обещанием позаботиться о Маделин.

– Мой долг предупредить ее, – сказал Эдвиг, – что у нее вот такая предрасположенность.