– Кончай про ребенка. Не припутывай ее сюда.

Герцог понурил голову. Он чувствовал, как подступают слезы. Герсбах вздохнул и медленно прошелся вдоль стены ныряющей походкой гондольера. – Я объяснял тебе на прошлой неделе… – сказал он. – Повтори еще раз. Я не в состоянии соображать.

– Тогда слушай. Обсудим проблему снова.

Красивому лицу Герцога невзгоды нанесли серьезный урон – изуродовали, попросту говоря. Жертвы его самовлюбленности могли торжествовать, видя такое его падение. Он словно в насмешку преобразился. И такой же насмешкой были рацеи Герсбаха: пылкие, несдержанные, солоноватые речи пародировали взыскующую тягу ввысь, вглубь, к обретениям. Подставившись холодному солнцу, Мозес сидел у окна и слушал. Шторы с золочеными желобчатыми карнизами лежали на столе вперемешку с досками и книгами.

– В одном ты можешь быть уверен, брудер (Брат), – сказал Валентайн. – Я не имею своего интереса. У меня нет тут предвзятости. – Валентайн любил ввернуть фразочку на идише – как правило, не к месту. Герцог унаследовал идиш благородных кровей. Язык резников, ломовиков, простонародья, отзывавшийся в речи Валентайна, его коробил, за что он себя и казнил: Господи Боже! никак родословные предрассудки, нелепицы утраченного мира! – Не будем про то, чем ты дышишь, – сказал Герсбах. – Допустим, ты гнида. Допустим даже – уголовник. Ничто – повторяю: ничто! – не поколеблет моей дружбы. Это не жук насрал, ты прекрасно знаешь. Я стерплю все, что ты мне сделал.

Снова Мозес сказал озадаченно: – Что я тебе сделал?

– Гори это огнем. Хоб эс ин др'ерд (В гробу я это видел). Я знаю, что Мади – сука Думаешь, мне Фебе не хочется дать под зад коленом? Этой клише?(Здесь: ведьма) Но уж такая их бабская природа. – Он тряхнул головой, осаживая копну волос, редеющую в глубине. Затылок ему обкромсали варварски,‑Ты заботился о ней одно время – я знаю, молодцом. Но если у нее мерзавец отец и кветч (Нытик, плакса) вместо матери, то как еще обращаться с таким человеком? На спасибо не рассчитывай.

– Я и не рассчитываю. Меньше чем за год я спустил двадцать тысяч. Все, что получил в наследство. А в результате имеем нору на Лейк‑парк и поезда всю ночь. Трубы воняют. В доме бардак и грязь, русские книги, нестираное детское бельишко. И еще сдавай бутылки из‑под кока‑колы, пылесось, жги бумагу и собирай кости по всему дому.

– Она, сука, тебя испытывает: такой важный профессор, на конференции зовут, пишут со всего света. Она хочет, чтобы ты признал ее важность тоже. Ты феримтер менш.

Если все терпеть, души не спасешь. Мозес тихо поправил: – Беримтер (Знаменитый человек).

– Тебе – какая разница? Может, все дело не в славе твоей, а в эгоизме. Что не стать настоящим менш? В тебе это есть. А ты никак не надышишься своим драгоценным дерьмом. Вот уж повезло: такая редкая личность – и умирает от любви. Плакать хочется. Чушь собачья!

Общаться с Валентайном – все равно что предстоять царю. Хватка у него крепкая. Ему бы скипетр в руку. Да он и был царем – в области чувства, в полноте своего сердца. Словно по божественному духовному праву, он присваивал себе чужие чувства. Он греб их под себя, поскольку, считал, лучше распорядится ими. Крупная величина, такому все мелочь – кроме истины. (Смотри, опять истина!) Перед величием Герцог преклонялся, даже перед дутым величием (а уж такое ли оно было дутое?).

Они вышли освежиться по холодку. На Герсбахе была просторная, стянутая поясом штормовка, он шел с непокрытой головой, выдыхая пар, бороздил снег протезом. Мозес опустил поля своей зеленой, как смерть, велюровой шляпы: от искристого снега у него болели глаза.