– Совершенно верно.

– Который любит мою дочь?

– Да.

– Я вижу, это плохо отражается на вашем здоровье.

– Я тут приболел, мистер Понтриттер.

– Все меня зовут – Фиц. Это Аделина. Аделина, это Мозес. Топчет мою дочь. Я уж не чаял дождаться такого дня. Ну, поздравляю… Надеюсь, Спящая Красавица теперь проснется.

– Привет, guapo (Красавец (исп.)), – сказала Аделина. Ни малейшего чувства не было в этом приветствии. Глазами Аделина косила на сигарету, которую раскуривала, взяв огонек из рук Понтриттера. Сейчас Герцог вспомнил ощущение студийной показушности этой игры с огнем. Негреющее тепло.

Позже в тот же день состоялся разговор и с Тинни Понтриттер. Как только Тинни заговорила о дочери, из глаз у нее заструились слезы. У нее гладкое кроткое лицо, плаксивое даже при улыбке, а врасплох так совсем скорбное, каким его довелось увидеть Мозесу на Бродвее, когда оно плыло ему навстречу (у Тинни рост выше среднего) – большое, гладкое, мягкое, с горестными складками у рта. Она пригласила его посидеть в Верди‑сквер, на этот огороженный лоскут вытоптанной травы, всегда обсетый умирающими стариками и старухами, облюбованный попрошайками, лесбиянками с грацией грузовой шоферни и ломкими педерастами‑неграми с крашеными волосами и серьгами в ушах.

– Я не очень‑то влияю на свою дочь, – сказала Тинни. – Конечно, я ее нежно люблю. Все так непросто. Надо было поддерживать Фица. Он столько лет был в черных списках. Не могла же я его предать. В конце концов, он великий художник…

– Безусловно… – пробормотал Герцог. Она выждала, когда он сделает это признание.

– Он гигант, – сказала Тинни. Она приучила себя говорить такие вещи с глубоким убеждением. Чтобы вот так пожертвовать собой ради великого художника, нужно быть еврейкой из хорошей, уважающей культуру среды, – ее отец был портным, членом «Арбайтер‑ринг» (Светская еврейская организация в США, ставящая своей целью сохранение культуры на идише), идишистом. – В массовом обществе! – сказала она, глядя тем же кротким, просящим взглядом. – В денежном обществе! – Вот это его удивило. Не давая родителям спуску, Маделин говорила, что старик обходится себе в пятьдесят тысяч годовых – и он таки имеет эти деньги, старый Свенгали (Музыкант и злой гений героини романа «Трильби» Дж. Дюморье (1834‑1896) , со своих баб и малахольных театралов. – Поэтому Мади думает, что я ее забросила. Не желает понять, ненавидит отца. Вам я могу сказать, Мозес, вы как‑то располагаете к доверию. И Мади, смотрю, вам доверяет, а она ох какая недоверчивая девочка. Значит, я думаю, она в вас влюблена.

– Это я в нее влюблен, – проникновенно сказал Мозес.

– Вам надо ее любить – да вы уже любите… Как сложно все.

– То есть – что я старше? Женат? Вы это имеете в виду?

– Вы ведь не обидите ее, правда? Не важно, что она думает: я все‑таки мать. И сердце у меня материнское, что бы она там ни думала. – Она снова тихо заплакала. – Ах, мистер Герцог… Я всегда между двумя огнями. Конечно, родители мы были неважные. Она считает, что я бросила ее на произвол судьбы. А что я могу? Только на вас надежда. Дайте девочке то единственное, что ей поможет. – Тинни сняла свои замысловатые очки: уже не надо скрывать слезы. Раскраснелись лицо и нос, невидяще потемнели вымокшие глаза, уже разрезом своим, отметил Мозес, предназначенные для вымогательства.