– Тебе будет плохо, если ты не поешь перед работой. Позавтракай со мной, а я тебе дам на такси до университета.

Она окончательно, хотя и мешкотно, путаясь в этой своей кошмарной юбке, покидала ванную. Ей бы воспарить, только не очень разлетишься с этаким колесом на голове, в твидовой хламиде, с крестом на груди и тяжеленным камнем на сердце.

Он шел за ней, отражаясь в настенных зеркалах, мимо окантованных гравюр с фламандскими запрестольными образами – позолота, зелень, пурпур. Под множеством слоев краски ручки и запоры заклинились. Маделин нетерпеливо дергала белую входную дверь. Подоспевший Герцог рывком открыл ее. В коридоре на когда‑то роскошном ковре под ноги им лезли мешки с тряпьем, выставленные из комнат, разбитый лифт спустил их вниз, и из спертой темной шахты они ступили в загаженный порфировый вестибюль и вышли на людную улицу.

– Ты идешь? Что ты делаешь? – сказала Маделин. А он, может, еще не вполне проснулся. Он замешкался у рыбного магазина, привлеченный запахом. Худой мускулистый негр расставлял в глубокой витрине бадьи с донным льдом. Рыба лежала плотным строем, она словно плыла, выгнув спины, по крошеву дымящегося льда – кроваво‑бронзовая, осклизло‑малахитовая, дымчато‑золотая, к стеклу же сгрудились омары, повесив усики. Утро было теплое, серое, влажное, свежее, пахнущее рекой. Тормозя ногой уходящую ступеньку пешеходного эскалатора, Герцог ощутил сквозь тонкую подошву поднявшееся стальное ребро – как азбука Брайля. Но этого знака он не расшифровал. В белом пенящемся льду томилась, как живая, плененная рыба. На завешенной облаками улице тепло, серенько, душевно, грязновато, пахнет нечистой рекой, тянет солоноватым приливным запашком, не к месту возбуждая.

– Я не могу тебя ждать, Мозес, – бросила через плечо Маделин. Они вошли в ресторан и сели за желтый пластиковый столик.

– Что ты там торчал?

– Да понимаешь, мать родилась в Прибалтике. Она любила рыб. Но Маделин нет дела до мамы Герцог, двадцать лет лежащей в в земле, при том даже, что от мамы никак не отлепится этот сентиментальный господин. Герцог подумал и перестроился. Он сам ей чуть не вместо отца – как же требовать внимания к его матери? Она мертвее мертвого, не протягивается к новому поколению.

На желтой пленке стола пылал красный цветок. Яркие крапинки соцветия по горло в стакане – в удавке, правильнее сказать. Любопытствуя – не искусственный ли, Герцог тронул цветок и быстро отдернул пальцы: настоящий. Маделин молча наблюдала за ним.

– Ведь ты знаешь, что я спешу, – сказала она.

Она любила английские сдобы. Он заказал. Отходившему официанту она уточнила: – Мою только надрежьте. Резать на куски не надо. – Потом подалась к нему подбородком и сказала: – Грим хорошо лежит, Мозес, на шее особенно?

– С твоим цветом лица тебе вообще не нужен грим.

– Не крошится, я спрашиваю?

– Нет. Я еще увижу тебя сегодня?

– Не уверена. Меня зовут на коктейль в университете – в честь одного миссионера.

– А после? Я могу уехать в Филли поздним поездом.

– Я обещала маме… У нее снова проблемы со стариком.

– Мне казалось, дело решенное: развод.

– Да она же мокрая курица! – сказала Маделин. – Сама уйти не может, а он не даст. Ему только выгодно. Она ведь по вечерам таскается в его сраную студию и ведет всю бухгалтерию.