– Но, Мади, ты же знаешь мои чувства…

– Чувства? Избавь меня от пошлостей. Я в это не верю. Бог, грех, смерть – в это я верю, и не надо потчевать меня сентиментальной бурдой.

– Нет, послушай. – Он надел федору, словно это могло укрепить его позиции.

– Я хочу выйти замуж, – сказала она. – Все остальное чушь собачья. Моя мать хлебнула богемной жизни. Она работала, а Понтриттер бесился с жиру. Он откупался от меня денежкой, когда я видела его с какой‑нибудь девкой. Ты хоть знаешь, что было моим букварем? «Государство и революция» Ленина. Они все безумцы.

Может, и так, мысленно соглашался Герцог. Зато теперь ей подавай светлое Рождество и кролика на Пасху, а то, глядишь, и половину кирпичной домушки в своем приходе, где‑нибудь в тихом ужасе Куинса, с хлопотами о платье к причастию, с положительным мужем‑ирландцем, подметающим крошки на кондитерской фабрике.

– Может, я стала ярой обывательницей, – сказала Маделин, – но по‑другому мне ничего не надо. Мы будем венчаться в церкви – или я прекращаю все это. Наши дети будут креститься и получат церковное воспитание. – Молчаливый Мозес чуть заметно кивнул. По сравнению с ней он чувствовал себя размазней, человеком без хребта. Благоухание ее пудреного лица волновало его (спасибо искусству, размышлял он сейчас, всякому искусству). – Мое детство было диким кошмаром, – продолжала она. – Меня запугали, сломили, сов‑сов… – Она стала заикаться.

– Совратили?

Она кивнула. Он уже слышал это. Выведать поподробнее ее сексуальный секрет ему не удавалось.

– Это был взрослый мужчина, – сказала она. – Он платил мне, чтобы я молчала.

– Кто это был?

Ее глаза непроницаемо заволоклись слезами, красивые губы мстительно поджались, не обронив ни звука.

– Это случается со многими, очень многими, – сказал он. – Не надо жить с этим. Не стоит оно того.

– Целый год потери памяти – не стоит того?! Вместо четырнадцати лет у меня вымаранный год.

Терпимость Герцога ее не устраивала. Возможно, она видела в этом равнодушие. – Родители только что не погубили меня вконец. Ладно, теперь это не имеет значения, – сказала она. – У меня есть Христос, мой Спаситель. Я уже не боюсь с‑смерти, Мозес. Пон говорил: мы умираем и догниваем в могиле. Сказать такое девочке шести‑семи лет! Он еще ответит за это. А теперь я хочу жить, хочу родить детей, потому что мне есть что сказать, когда они спросят про смерть и могилу. И не рассчитывай, что я буду и дальше жить как попало – без всякого порядка. Ни в коем случае! Либо наводим порядок – либо расстаемся. Мозес видел ее как бы из‑под воды, в оптическом преломлении.

– Ты слышишь меня?

– Конечно, – сказал он. – Конечно, слышу.

– Мне надо идти. Отец Франсис ни на минуту не опаздывает. – Она взяла сумку и быстро ушла, от дробного шага подрагивая щеками. Она ходила на очень высоких каблуках.

Однажды утром, сбегая в метро, она прихватила каблуком край юбки и, упав, зашибла спину. Хромая, поднялась на улицу, взяла такси до работы, но отец Франсис погнал ее к врачу, а тот, туго перебинтовав, велел ехать домой. Там она застала полуодетого Мозеса, раздумывавшего над чашкой кофе (думал он постоянно, хотя ни до чего определенного не додумывался).

– Помоги мне! – сказала Маделин.

– Что случилось?

– Упала в метро. Мне очень больно. – Она срывалась в крик.

– Тебе лучше лечь, – сказал он. Он отшпилил шляпу, осторожно расстегнул жакет, снял свитер, юбку и комбинацию.