– Фемистокл! О Фемистокл!..

А больше ничего не могла сказать.

На другой же день Фемистокла услышали все Афины.

– Граждане афинские, уходите на корабли! Мы не в силах защитить город, спасайтесь сами и спасайте свои семьи. Идите на корабли!

По городу бежали глашатаи, посланные архонтами.

– Граждане афинские, спасайте себя и свои семьи! – кричали они. – Идите на корабли! Спасайте себя и свои семьи!

В городе началось смятение. Афиняне не верили своим ушам. Покинуть Афины, оставить родную землю, идти на корабли? Зачем?

Фемистокл выступал и на Пниксе, и на агоре, рыночной площади.

– Вспомните, что сказал Дельфийский оракул! – убеждал он афинян со всей страстью своего красноречия. – Вспомните:

Корабли – это и есть те деревянные стены, которые будут несокрушимы и защитят нас от врага!

Афиняне, потрясенные тем, что им придется оставить свою родину, не знали, на что решиться.

Но случилось так, что, в то время как Фемистокл выступал с этой речью, на Акрополе, поднявшись со стороны Керамик, появился молодой Кимон, сын Мильтиада, героя Марафонской битвы. Он шел, окруженный товарищами. Прекрасное лицо его сияло. В руках он нес конские удила.

Все Собрание на Пниксе обернулось к нему. Отсюда, с высоты, Акрополь хорошо виден, и афиняне увидели, как Кимон подошел к храму Афины и положил у порога эти удила – он посвящал их богине. Потом вошел в храм и вышел оттуда с одним из щитов, висевших на стене в храме, помолился богине и, спустившись с Акрополя, пошел к морю. Товарищи следовали за ним. Афиняне поняли: Кимон подтверждал слова Фемистокла – не конное войско спасет Афины, а спасут их корабли.

Зловещий дым пожарищ приближался к Афинам, уже было видно и пламя. Горели селения на афинской земле. По городу снова побежали глашатаи:

– Спасайте свои семьи! Спасайте как можете! Спешите на корабли! На корабли! На корабли!

В городе начались крики, плач. Толпы женщин с детьми, немощные старики, рабы со всяким скарбом своих господ бежали по улицам. Грохотали груженые повозки.

Над Афинами печально тянулись волокна дыма. Афиняне жгли все, что не могли взять с собой. Несмотря на то что стоял яркий, сияющий день, казалось, что все вокруг померкло. Печально глядели горы, оливковые сады на склонах затихли, словно в предчувствии беды… Невиданное, ни с чем не сравнимое зрелище – весь город уходил на корабли. Многие не могли сдержать рыдания. Мужественные в бою, теперь они плакали, как женщины, оставляя врагу Афины. С мечами и копьями в руках, они шли, не оглядываясь, потому что нестерпимо было видеть, как пустеют после них покинутые улицы и жилища. Поднимали глаза к Акрополю, чтобы унести в памяти колонны высоких храмов, украшенных цветными фризами и статуями, которые с упреком смотрели с холма, словно умоляя не покидать их на поругание.

Афиняне шли к морю, шли тесно, будто текла человеческая река, спускались с высоких горных улиц, со склонов холмов. По всему городу ревели коровы, пригнанные поселянами. Лаяли и выли собаки, они бежали за своими хозяевами. Хозяева не могли взять их с собой, но они все-таки бежали с жалобным воем, понимая, что их покидают…

Фемистокл провожал в гавань свою семью.

– Куда же мы теперь, Фемистокл? – спросила Архиппа.

– В Трезену. Трезенцы примут вас.

– Вот мы и разорили свое гнездо, Фемистокл! – пожаловалась Архиппа.

Фемистокл вздохнул, он и сам с тоской только что подумал об этом. Он подозвал верного раба, перса Сикинна, который много лет жил в его доме и был учителем его детей:

– Сикинн, ты поедешь с ними в Трезену…

– Нет, нет! – закричала Архиппа.