Рений шагнул поближе к нему.

— Как твое имя?

— Герминий Катон, — надменно ответил юноша. — Вы, наверное, слышали о моем отце.

Рений повернулся к солдатам, стоявшим за его спиной.

— Внесите это имя в списки. Он принят.

Надменность на лице Герминия тут же сменилась изумлением — он увидел, что его имя записывают на свитке чистого пергамента.

— Вы не имеете права записывать меня! Да мой отец вас…

— Ты принят, парень. Перед лицом свидетелей, — ответил Рений. — Эти люди поклянутся, что ты вступил в легион добровольно. Когда мы тебя отпустим, сбегаешь домой и расскажешь о чувстве гордости, которое переполняет твою грудь.

Сын Катона посмотрел на старого воина и самоуверенно заявил:

— Еще до захода солнца мое имя удалят из ваших списков.

Рений подошел к юноше вплотную.

— Скажи отцу, что в легион тебя записал человек, которого зовут Рений. Он меня знает. Еще скажи, что тебя ославят на весь Рим как малодушного слабака, который не хочет служить в легионе и защищать отечество. Если подобное случится, имя Катона навечно опозорено. Ты понимаешь, что отец этого не переживет? Неужели рассчитываешь повторить его карьеру, покрыв себя бесчестием? В сенате не любят трусов, парень.

Молодой человек побледнел от гнева и бессильной злобы.

— Я… — начал он и замолчал; на лице отразилось сомнение.

— Встанешь возле этого орла и будешь ждать, пока тебя не приведут к присяге, если только я не отдам других распоряжений.

— Ты не смеешь удерживать меня! — взвизгнул юноша.

— Неповиновение приказу? Тебя высекут, если отойдешь хотя бы на шаг! Смирно, пока я не потерял терпение!

Рев старого солдата заставил Герминия застыть на месте. Потом, не сводя с Рения глаз, он выпрямился по стойке «смирно». Его друзья попятились от орла Перворожденного.

— Ваши имена! — гаркнул Рений, и они замерли, лишившись дара речи. — Запишите их вторым и третьим рекрутами, принятыми сегодня. Пока этого достаточно, я запомнил их в лицо. Встаньте, как солдаты, парни, на вас люди смотрят!

Не обращая больше внимания на новобранцев, Рений повернулся к своим легионерам и громко сказал:

— Если сбегут, притащить обратно и выпороть прямо здесь. Это может кое-кого отпугнуть, зато остальные поймут, что у славы есть и обратная сторона.

Трое молодых римлян, вытянувшись, смотрели перед собой. Когда Брут взял Рения под руку и увлек в сторону, старый воин с удивлением посмотрел на ученика.

— Катон придет в ярость, — прошептал Марк. — Он разрешит сыну служить в любом легионе, кроме нашего.

Рений кашлянул и сплюнул в пыльную траву.

— Прежде всего он не позволит, чтобы сына заклеймили как труса. Тебе решать, но мы ничего не выиграем, если сейчас их отпустим. Может, он смирится или попробует подкупить тебя. Через пару дней узнаем.

Брут внимательно посмотрел в глаза гладиатора и недоверчиво покачал головой.

— Ты навязываешь мне этого парня, предоставляя выпутываться самому?

Старый товарищ покачал головой.

— Пустяки. Вот если бы ты ударил наглеца, его отец стер бы тебя в порошок.

— Ты ведь не знал, чей это сын, когда помешал мне? — возразил Брут.

Рений вздохнул.

— Я учил тебя быть наблюдательным, парень, долго учил. У него на пальце золотой перстень с эмблемой фамилии Катонов, такой большой, что за него можно купить целый дом. Как же я мог не знать, кто передо мной?

Брут поморгал, затем повернулся и подошел к трем новобранцам. Взяв Германия за руку, он несколько секунд внимательно рассматривал кольцо, потом собрался было вернуться к Рению, но тут из толпы отделились еще трое юношей и подошли к штандарту Перворожденного.