Она приветствовала это откровение блаженной улыбкой:

– Да, он мне говорил, что есть неотложная надобность. Если ждать, уйдут годы. Приказам Господа надо подчиняться.

Он кивнул – ему совершенно понятно, что священник приказал ей убить отца.

– А да Пре? – небрежно спросил он, будто о какой‑то мелочи, вроде цвета шарфа, и добавил: – Этот грешник. – Хотя вряд ли это было необходимо.

– Он видел меня – видел в тот день, когда я свершила Божий суд над моим грешным отцом. Он только потом заговорил со мной. – И наклонилась к нему, кивая: – Он тоже был грешником. Жадность – ужасный грех.

Позади него послышались шаркающие шаги, и, когда он обернулся, санитарки и врача уже не было. Он слышал удаляющиеся звуки – они бежали по коридору, – а где‑то вдалеке раздавался крик.

Брунетти воспользовался их шумным отбытием, чтобы сменить тему:

– А те, остальные? Люди, что были с вашим отцом? Каковы были их грехи?

Прежде чем он придумал, как задрапировать свои вопросы в наряды ее безумия, она обратила на него озадаченные, вопрошающие глаза:

– Что?… Какие остальные?

Брунетти понял – это замешательство свидетельствует о ее невиновности.

– А этот маленький человек – да Пре? Что он сделал, синьорина? Он угрожал вам?

– Он просил денег. Я сказала ему, что лишь выполняла Божью волю, а он сказал, что Бога нет и воли тоже нет. Он богохульствовал. Насмехался над Господом.

– Вы сказали святому отцу?

– Святой отец – святой! – заявила она.

– Он действительно Божий человек, – согласился Брунетти. – А он вам говорил, что надо сделать?

Она кивнула:

– Он сообщил мне Божью волю, и я поспешила ее исполнить. Грех и грешники должны быть уничтожены.

– А он… – начал Брунетти. Тут в палату вломились три ординатора и врач, все наполнилось шумом и криками, – теперь она потеряна для него.

Глава секции психиатров, вызванный в больницу санитаркой, которая видела всю сцену, запретил кому‑либо разговаривать с синьориной Лерини, состояние которой он диагностировал, не глядя на нее и не говоря с ней, как «печальное».

Впоследствии синьорину Лерини забрали в психиатрию, там, после того как зафиксировали кости руки, ей ввели солидную дозу успокаивающих и поместили под круглосуточную охрану.

Брунетти посадили в инвалидное кресло и отвезли в приемную «Скорой помощи», сделали обезболивающий укол, наложили на руку четырнадцать швов.

Он допросил врача и санитарку, слышавших его разговор с синьориной Лерини: оказалось, что у них нет ясного представления об этой беседе, а только смутное впечатление, – там полно религиозных терминов. Помнят ли, как он спрашивал синьорину Лерини о ее отце и о да Пре? Нет, ничего из сказанного вообще не имело смысла – на этом они настаивали.

Без четверти шесть в палате Марии Тесты появился Пучетти и не нашел комиссара, хотя плащ его висел на стуле. Полицейский увидел лужу крови на полу, и первая мысль его была о безопасности женщины. Сразу подошел к кровати и успокоился: ее грудная клетка вздымается при дыхании. Потом перевел взгляд на ее лицо: глаза у нее открыты, она смотрит на него.

Глава 21

Брунетти ничего не знал о перемене в состоянии Марии Тесты почти до одиннадцати утра, когда прибыл в квестуру с раненой рукой на перевязи. Через несколько минут в кабинет пришел Вьянелло.

– Она очнулась, – доложил он без предисловий.

– Мария Теста? – уточнил Брунетти, хотя и понял.

– Да.

– Что еще?

– Не знаю.