– Это хорошо, ей надо есть. Сколько времени прошло?

Вдруг он и правда потерял счет дням – сколько все это тянется.

– Четыре дня, синьор.

– Да‑да, четыре дня. – Сам он не помнил, но поверил молодому человеку. – Пучетти…

– Да, синьор? – Тот еле удержался, чтобы опять не отдать честь.

– Идите вниз и позвоните Вьянелло. Скажите ему, чтобы прислал кого‑нибудь сюда, а вас отпустил и занес это в расписание дежурств. Потом идите домой и поешьте. Когда у вас следующая смена?

– Только послезавтра, синьор.

– А сегодня у вас был выходной?

Пучетти посмотрел на свои теннисные туфли:

– Нет, синьор.

– А как же вы?

– У меня скоро отпуск. Вот я и взял пару дней, подумал… э‑э, подумал – помогу тут Вьянелло. Все равно в такой дождь никуда не пойдешь. – Он изучал выщерблинку на стене слева от головы Брунетти.

– Ну вот, когда позвоните Вьянелло, прикиньте, нельзя ли это переиграть и сделать так, чтобы это было дежурство. Приберегите свой отпуск на лето.

– Да, синьор. Это все, синьор?

– Да, думаю, все.

– Тогда до свидания, синьор. – И молодой человек направился к лестнице.

– И спасибо, Пучетти! – крикнул ему вслед Брунетти. Тот только поднял руку, но не обернулся и больше никак не откликнулся на благодарность комиссара.

Брунетти постучал в дверь.

– Входите! – сказали изнутри.

Он толкнул дверь и вошел. У кровати стояла монахиня, которую он не узнал, в знакомом ему теперь облачении ордена Святого Креста, и протирала Марии Тесте лицо. Глянула на него, но не заговорила. На столе возле кровати стоял поднос, в центре его – миска с чем‑то недоеденным, вроде супа. Кровь, его кровь, с пола исчезла.

– Доброе утро! – поздоровался он.

Монахиня кивнула и опять ничего не сказала.

Сделала полшага вперед – и как бы случайно встала между ним и кроватью.

Брунетти сдвинулся влево, так чтобы Мария могла видеть его. Она и увидела – глаза ее широко раскрылись, а брови сошлись, как будто больная пыталась что‑то вспомнить.

– Синьор Брунетти? – наконец проговорила она.

– Да.

– Что вы тут делаете? Что‑нибудь случилось с вашей матушкой?

– Нет‑нет, все в порядке. Я пришел навестить вас.

– Что у вас с рукой?

– Ничего, ерунда.

– Но как вы узнали, что я здесь? – осознав, что в ее голосе звучит страх, она умолкла и закрыла глаза. Когда снова их открыла, промолвила: – Я ничего не понимаю…

Видимо, прилагала все силы, чтобы оставаться спокойной, и потому голос ее дрожал.

Брунетти придвинулся к кровати. Монахиня метнула на него взгляд и покачала головой. Пусть это предостережение, – Брунетти ему не внял.

– Чего вы не понимаете? – задал он вопрос.

– Я не знаю, как здесь оказалась. Они сказали, что меня сбила машина, когда я ехала на велосипеде… Но у меня нет велосипеда. В доме престарелых нет велосипедов, и не думаю, что нам можно на них ездить, даже если бы и были. И еще сказали, что я была на Лидо… Я никогда не была на Лидо, синьор Брунетти, никогда в жизни. – Голос становился все слабее.

– А где вы себя помните?

Вопрос ее озадачил. Она подняла руку ко лбу, как тогда в его кабинете, и опять удивилась, не встретив успокоительной защиты плата. Кончиками двух пальцев потерла повязку, закрывавшую висок, пытаясь собрать мысли. Через какое‑то время произнесла:.

– Помню, как была в доме престарелых.