Он поглядел на нее издали и чуть не пошатнулся – такая ощутимая энергия исходила от нее.

– Что вы собираетесь делать, Мария?

– Выживать, – отчеканила она.

Открылась дверь, и вошла монахиня с непокрытым судном, она проскочила мимо него и направилась к кровати.

Брунетти не рискнул повернуться и поглядеть на Марию напоследок. Когда он шел по коридору в сторону психиатрического отделения, ему вдруг показалось, что покрытие у него под ногами стало неровным. В глубине души он понимал, что это лишь усталость, но тем не менее стал вглядываться в лица встречных – не искажены ли они страхом или паникой, если это и правда землетрясение, у него отляжет от сердца. Внезапно испугавшись, что пытается ухватиться за подобную возможность, он пошел в бар на нижнем этаже и заказал panino , но не тронул, когда его принесли. Выпил стакан абрикосового нектара – не любил его вкуса, но понимал, что это необходимо, потом попросил стакан воды и принял еще две таблетки. Глядя на окружающих его в баре людей – в повязках, лубках и гипсе, – первый раз за этот день почувствовал себя как дома.

Когда комиссар снова двинулся к своей цели, он чувствовал себя лучше, хотя не сказать чтобы хорошо. Пересек открытый двор, прошел мимо рентгеновского отделения и толкнул двойные стеклянные двери. И как только он это сделал, в дальнем конце коридора увидел приближающуюся фигуру в белой сутане… Комиссар снова задался вопросом: то ли он потерял рассудок, то ли землетрясение происходит у него внутри… Но нет, это ни больше ни меньше как сам падре Пио идет ему навстречу в черной шерстяной пелерине, схваченной на шее пряжкой, сделанной, как вдруг с поразительной ясностью увидел Брунетти, из австрийского талера эпохи Марии Терезии.

Трудно судить, кто из них сильнее удивился, но именно священник первым пришел в себя:

– Доброе утро, комиссар. Не опрометчиво ли с моей стороны утверждать, что мы здесь, чтобы повидать одну и ту же особу?

Брунетти ответил не сразу:

– Синьорину Лерини?

– Да.

– Вам нельзя ее видеть. – Комиссар больше не пытался скрывать враждебность.

Падре Пио расцвел той же сладкой улыбкой, которой приветствовал Брунетти во время их первой встречи в штаб‑квартире ордена Святого Креста.

– Но ведь конечно же, комиссар, у вас нет права не позволить больной особе, нуждающейся в духовном утешении, повидать своего духовника.

Духовник… разумеется, ему следовало об этом подумать.

– Так или иначе, поздно отдавать приказы, комиссар. Я уже поговорил с ней и выслушал ее исповедь.

– И дали ей духовное напутствие?

– «Ты говоришь», – процитировал падре Пио уже с совсем другой улыбкой.

Во рту у Брунетти появился тошнотворный привкус – ничего общего с абрикосовым нектаром, который он недавно пил. Его захлестнули ярость и отвращение, он не совладал с ними, как таблетки не совладали с болью у него в руке. Презрев многовековые традиции, он ухватил священника за пелерину, радуясь, что тонкая ткань сминается под давлением его пальцев, и весьма неделикатно дернул. Падре потерял равновесие и, качнувшись вперед, чуть не повалился на комиссара.

– Мы все знаем о вас! – рявкнул Брунетти.

Священник яростно смахнул с себя руку комиссара, попятился, повернулся и кинулся к двери. Но так же внезапно остановился и опять подошел к Брунетти, – голова его по‑змеиному покачивалась на плечах.

– А мы все знаем о вас! – прошипел он и исчез.

Глава 22

Оказавшись на площади Санти‑Джованни‑э‑Паоло, Брунетти несколько минут постоял перед входом в больницу, не в силах ни на что решиться – то ли заставить себя явиться в квестуру, то ли вернуться домой и поспать.