Легче все же – в квестуру, хотя бы потому, что она ближе. Пересек площадь и двинулся в ее направлении. Томимый жаждой и возвращающейся болью, завернул в бар и, взяв стакан минеральной воды, принял очередную таблетку. Добрался до квестуры – в приемной подозрительно тихо, и только потом вспомнил, что сегодня среда – день, когда Уффичо Страниери закрыто для публики. Так вот в чем причина непривычного покоя.

Чем подниматься на четыре лестничных марша к своему кабинету, лучше немедленно покончить с Паттой – поговорить, и все. И он направился к лестнице, ведущей к его кабинету. Одолев первый марш, поразился, как легко ему далось движение вверх, и удивился, но не вспомнил, почему не хотел идти к себе. Поймал себя на мысли – как приятно было бы просто взлететь над лестницей и сколько времени ему это экономило бы каждый день. Но тут обнаружил себя уже в кабинете синьорины Элеттры – и забыл о полетах. Она подняла глаза от компьютера, когда он вошел, и, увидев его руку и в каком он состоянии, вскочила и, обойдя стол, встала рядом с ним.

– Что случилось, комиссар? Что такое?

Искренность ее тревоги и видна и слышна настолько, что это странно тронуло его. Как счастливы женщины, что могут позволить себе открыто проявлять эмоции, подумал он, и как милы эти знаки обожания или сочувствия.

– Спасибо, синьорина, – он удержался от того, чтобы положить ей руку на плечо, мысленно благодаря ее за то, чего она не сознавала. – Вице‑квесторе у себя?

– Да. Вы уверены, что хотите его видеть?

– О да, самое подходящее время.

– Может быть, вам сделать кофе, Dottore? – И приняла у него плащ.

Он помотал головой:

– Нет, все в порядке, синьорина. Спасибо, что спросили, я только словечком перемолвлюсь с вице‑квесторе.

Привычка, только привычка заставила Брунетти постучать в дверь Патты. Тот приветствовал его с удивлением, какое проявила при виде его и синьорина Элеттра, но у нее к удивлению добавлялось сочувствие, а у Патты – неодобрение.

– Что там с вами, Брунетти?

– Меня пытались убить. – Он снял перевязь.

– Не очень‑то пытались, если это все, что им удалось.

– Ничего, если я сяду, синьор?

Усмотрев в этом лишь желание Брунетти привлечь внимание к своему ранению, Патта не слишком вежливо кивнул и показал на стул.

– Так что происходит? – вопросил он.

– Прошлой ночью в больнице… – начал Брунетти, но Патта оборвал его:

– Я знаю всё о том, что случилось в больнице. Та женщина хотела убить монахиню, потому что ей пришла дурацкая идея, будто она убила ее отца.

Долго молчал, потом добавил:

– Хорошо, что вы оказались там и остановили ее.

Даже если бы он старался более ворчливо проговорить это, ему не удалось бы. Брунетти слушал, удивленный лишь скоростью, с какой убедили Патту. Он знал – чтобы объяснить поведение синьорины Лерини, будет выдана какая‑нибудь такая история, но не думал, что настолько наглая.

– Не может быть другого объяснения, синьор?

– А именно? – В голосе Патты слышалась обычная подозрительность.

– Она знала такое, что синьорина Лерини хотела бы сохранить в тайне.

– Что за тайна может быть у такой женщины?

– Какой «такой» – могу я спросить?

– Фанатички, – немедленно ответил Патта, – одной из тех, которые не думают ни о чем, кроме религии и Христа.