Брунетти кивнул:

– Если она не расскажет, я ничего сделать не смогу.

– Знаю. – Немного помолчала и добавила: – Зато я смогу.

– Что ты имеешь в виду? – Брунетти сам удивился, какой сильный и внезапный страх вызвали у него ее слова.

– Не бойся, Гвидо, я его не трону, обещаю тебе. Но позабочусь, чтобы его наказали.

– Ты даже не знаешь, что он сделал. Как можно говорить о наказании?

Она отодвинулась на несколько шагов и посмотрела на него. Начала говорить – и замолчала. Последовала пауза, в течение которой Паола дважды собиралась заговорить – и останавливалась. Потом шагнула к нему и положила ему руку на плечо.

– Не беспокойся, Гвидо. Я не сделаю ничего незаконного. Но я его накажу, а если понадобится, уничтожу.

Паола видела – он поражен, но это проходит и он принимает то, что она сделает, как сказала.

– Извини, я все время забываю, что ты не терпишь мелодрамы. – Посмотрела на часы, потом опять на него. – Поздно, я говорила тебе, а у меня с утра занятия.

И, оставив его в кабинете, Паола направилась по коридору к их спальне.

Глава 18

Брунетти обычно спал крепко, но в эту ночь его все время будили сны – сны про животных. Он видел львов, черепах, а у одной особенно гротескной твари была длинная борода и лысина. Колокола Сан‑Поло отсчитывали ему час за часом, составляя компанию в долгой ночи. В пять часов к нему пришло осознание, что Мария Теста должна выздороветь и заговорить, и как только он это увидел, соскользнул в такой мирный сон без сновидений, что даже шумное отбытие Паолы его не разбудило.

Проснулся он незадолго до девяти и провел минут двадцать, валяясь в постели, планируя и напрасно пытаясь скрыть от себя, что Мария подвергается всем сопровождающим воскрешение рискам. Желание привести планы в действие стало так сильно, что он наконец поднялся, принял душ, оделся, вышел на улицу и направился в квестуру. Оттуда позвонил главе неврологического отделения Оспедале‑Чивиле и получил от него первый отбой: врач настаивал – Марию Тесту ни при каких обстоятельствах нельзя перемещать. Состояние ее все еще очень нестабильное, и рискованно ее беспокоить. Долгая история сражений с системой здравоохранения подсказывала ему более реалистическое объяснение: все, кто в штате, не хотят, чтобы их беспокоили чем‑то, что они считают несущественным. Спорить, он это знал, бесполезно.

Позвал Вьянелло к себе в кабинет и стал излагать свой план.

– Все, что мы сделаем, – заключил он, – завтра утром опубликуем историю в «Газеттино» и сообщим, что Мария выходит из комы. Знаете, как они любят истории подобного рода – «с края могилы» и все такое. И тогда, – кто бы там ни был в машине, если они поверят, что Мария поправляется и может говорить, то попытаются еще раз.

Вьянелло смотрел на Брунетти так, будто увидел в его лице что‑то новое, но ничего не сказал.

– Ну? – настаивал Брунетти.

– Не рано ли этой истории появляться завтра поутру?

Комиссар поглядел на часы.

– Да нет, как раз вовремя.

Кажется, Вьянелло чем‑то недоволен.

– Что не так? – осведомился Брунетти.

– Мне не нравится идея – это значит подвергать ее еще большему риску, – наконец ответил сержант, – использовать ее как приманку.

– Я же говорю – кто‑нибудь будет в палате.

– Комиссар… – начал Вьянелло. Брунетти тут же насторожился, как всегда, когда Вьянелло обращался к нему по званию и таким терпеливым тоном. – …кто‑нибудь в больнице должен знать, что происходит.