– Ладно, держи справку свою. Будешь теперь на довольствии, как рядовой стрелок ликвидаторского корпуса на пенсии. На этих харчах не располнеешь, но про другое и разговора не было. Куда тебе ее сунуть?

– В карман. Нагрудный, на кителе, – ответил инженер с металлом в голосе. От каждого его слова начальник блока чувствовал себя все неувереннее.

– Так… вот сюда, значит… Ага, готово. – Неуклюжие пальцы затолкали документ лишь со второй попытки.

Николай коротко кивнул и, развернувшись на сто восемьдесят градусов, пошел на выход, чеканя шаг.

– И… вот еще! Про обмен наш… не болтай, ага?

Ничего не ответив, инженер хлопнул за собой дверью, толкнув ее культей. Теперь его единственным домом была жилъячейка Димки Жижова. Ну, что же, и это ненадолго.

Получая нищенскую норму пищевого концентрата, Николай вовсе перестал появляться на заводе. Чтобы его детище не пылилось без дела, изобретатель с горем пополам обучил Диму работе за станком. Сделать переналадку оборудования он, конечно, был не в состоянии, но хотя бы исправно обслуживал сложный агрегат. Большего от Димы и не требовалось – завод уже увеличил свои показатели выхода продукта на два порядка.

В один из вечеров Дима застал своего товарища склонившимся над столом. Его глаза были закрыты. На лбу выступил пот. От звука открывшейся гермодвери он вздрогнул.

– Коль, ты чего? – растерянно спросил Дима, замерев посреди ячейки.

– У меня будет одна просьба, которая тебе не понравится, – произнес изобретатель, буравя своего друга безумным взглядом. – И ты ее для меня выполнишь…

Работа закипела в конце следующей же смены. В обмен на оставшиеся чертежи собственных изобретений Николай договорился о приобретении необходимых материалов. Вскоре жилъячейка наполнилась грудой инструментальной стали, старыми списанными баллонами из-под аргона и десятками разворотов с чертежами изделия и схемами электропитания. Инженер договаривался, убеждал и руководил, практически не отдыхая. Дима был его верными руками и старался облегчить жизнь товарищу всем, чем мог. Он понятия не имел, что за той чертой, которую переступил его одаренный друг, ни один человек помочь ему был не в силах. Изобретатель мало ел, практически не спал и целыми сменами не разгибался, склонившись над документами. Все сложные схемы он чертил в голове. На бумаге они появлялись, лишь когда Дима возвращался с завода и перечерчивал то, что ему говорилось. Пронзительный взгляд Николая теперь все чаще был направлен куда-то вглубь себя. Не концентрируясь ни на чем конкретном, он проходил сквозь предметы и устремлялся дальше, через бетонные стены и стальные гермодвери, туда, где должно было находиться скрытое от глаз человека Хранилище. Вскоре от инженера остался лишь этот взгляд. Лишь он держал на ногах высушенное, скособоченное и осунувшееся тело. Лишь не потерявшие остроту зрения глаза не давали телу окончательно раствориться в бесконечности Хруща.

Семисменок тяжелой работы сменялся семисменком еще более изнурительного труда. Пол жилъячейки был завален грудами деталей, частями электросхем и недоработанными прототипами. Все свободное время Дима Жижов под постоянным надзором своего друга вытачивал, сверлил, собирал и подключал. Работа кипела, как когда-то, бесконечно давно, во время создания «Старателя». Но теперь вместо надежды и веры в будущее, которое непременно станет лучше от результата работы, инженером руководило нечто совсем иное. В его душе остались лишь остервенелая решимость к своему последнему походу и мрачное желание неотвратимого конца.

Спустя десятки смен кропотливого труда, когда оба товарища уже привыкли жить, скрючившись над очередной частью изобретения, все внезапно закончилось.