| Интересно было бы посмотреть, где именно жили аммонитяне. Саша осторожно, незаметно, коснулся стекла кончиком пальца. Ничего. Никакая сигнализация не сработала, охрана не прибежала, никто не поднял крик. «Вот так у нас история и охраняется», подумалось ему. Он медленно наклонился вперед и прижался к стеклу горячим лбом, словно намеревался рассмотреть как следует Иевус-Селим. И вдруг… Наплыло. Саша увидел маленькие домики с горящими прямоугольничками окошек, булавочные точки факелов на узких улочках, темные массивы виноградников, плавно вытекающие за городские стены и теряющиеся в ночной мгле, ярко освещенную, угрожающе-приземистую, обнесенную игрушечными кипарисами и пальмами крепость Царя Иегудейского Дэефета. Саша прищурился. Он смотрел на город от холодных звезд Аса, Кесиля и Хима‹Ас, Кесиль и Хим — созвездия, соответствующие нынешним названиям Медведицы, Ориона и Плеяд.› и потому не мог разобрать многого. Но видел пугающую пустоту улиц, на которых не было никого, кроме едва-едва различимых крохотных фигурок солдат иевус-селимской стражи. А еще… Еще Саша увидел отраженное в стекле лицо. Лицо Леонида Юрьевича. Тот тоже стоял, наклонившись к витрине, и смотрел на город. «Ты видишь его? — прозвучал в голове Саши странный равнодушный голос ночного визитера. — Смотри внимательно. Ты знаешь этот город. Ты видел его раньше». Саша резко обернулся. Никакого Леонида Юрьевича в зале, конечно, не было. В нем вообще никого не было, если не считать друга Кости, тихо беседующего со смотрительницей. Да и откуда здесь взяться Леониду Юрьевичу? Саша повернулся к стеклу, чтобы снова увидеть своего таинственного гостя. Леонид Юрьевич осуждающе покачивал головой. «Ну и ладно, — подумал Саша. — Пусть стоит. Жалко, что ли? Здесь-то ему ничего со мной не сделать». Он усмехнулся криво и, отведя взгляд, всмотрелся в иевус-селимскую ночь. Светлые дорожки городских стен, окруженные горами, внезапно придвинулись, и Саша смог увидеть караульных, вглядывающихся во вселенскую тьму, раскинувшуюся за воротами Иевус-Селима. Он услышал легкий плеск Кедрона и крик ночной птицы где-то неподалеку, во мгле Гефсимании. И испуганный треск факелов, и глухой топот сандалий по твердой, высохшей до состояния камня почве. И жаркое перешептывание узких и острых пальмовых листьев. И шелест кипарисов, трепещущих то ли от жары, то ли от страха. Саша почувствовал, как затаился город, вслушиваясь в поступь Первой иевус-селимской стражи. Здесь все знают: они приходят по ночам. Засыпая, каждый растворяется в ровном звуке шагов и тусклом перезвоне ноженных колец. Это их гадание бат-колем. За кем придут сегодня? Стучат? Но это, хвала Господу, в ворота соседа. А завтра? За кем придут завтра? В сумеречном, неровном свете масляного светильника четверо солдат дворцовой охранной когорты Дэефета или левиты храмовой стражи, затянутые в черные кожаные латы, войдут в дом и молча, безразлично встанут у стен. А старший караульной смены равнодушно подцепит лезвием короткого боевого ножа хитон и отработанным движением кисти швырнет его приподнявшемуся на ложе, белому от ужаса горожанину: «Ты идешь с нами». Они приходят глубокой ночью, в безвременье, далеко за четвертым тречасьем‹$FНа Древнем Востоке время с девяти утра до девяти вечера делилось на четыре тречасья, в соответствии с положением тени солнечных часов. Ночное время делилось на четыре трехчасовые стражи.›, когда город уже давно спит. Шаги затихают, а затем раздаются резкие глухие удары — они всегда бьют древками дротиков в ворота, чтобы слышала вся улица. Жители соседних домов просыпаются, но не вскакивают, а остаются лежать, сжимаясь внутри себя от страха и испуганно перешептываясь в ночи. Им не дано уснуть еще раз. Страх будет грызть их до самого утра, пока не отзвучат шаги последней ночной стражи и солнце, рассеяв ночные кошмары, не объявит первое тречасье дня. Они даже не могут бежать, потому что боятся. |
