— Но мы, можем по крайней мере попробовать. Не больше. Хотя бы попробовать. — Он поставил свой стакан с виски на стол, взял ее за руку и поцеловал ее. — Я ведь попробовал сегодня фугу ради тебя.

— Я знаю.

Ей понравились его слова.

Он почувствовал, что она едва не сказала ему чего-то. Едва не сказала... Может, она хотела рассказать ему о тех шести годах, которые прожила вдали от него?..

Она стала смотреть куда-то в сторону. Глаза ее замерли, словно она глубоко о чем-то задумалась, унеслась куда-то воспоминаниями.

Деккер проговорил:

— Я наделал кучу ошибок в своей жизни, но... То, что я полюбил тебя... Это не было ошибкой. И я надеюсь, что ты также любишь меня. Я не обманываюсь в этом?

Она вновь взглянула на него. На ее лице было выражение грусти, но она улыбнулась и сказала ласково:

— Нет. Я говорю тебе это от чистого сердца: ты не обманываешься.

Ее глаза подернулись дымкой задумчивых слез. Она взяла его руку и положила ее к себе на грудь.

— Шинджу, — прошептала она.

Шинджу... Если обнажить ее сердце, то там можно будет найти только ее любовь и преданность по отношению к нему. Этот термин также употреблялся, когда речь шла о двойном самоубийстве возлюбленных. Они привязывались друг к другу красным шнуром и, обнявшись, прыгали с откоса в море.

Однако сейчас Мичи говорила не о смерти. Она хотела сказать Деккеру, что любит его по-настоящему.

— Шинджу, — повторила она.

Он наклонился к ней и поцеловал ее глаза, наполненные слезами, и губы, прежде чем она успела произнести что-то еще.

Когда Деккер выходил из здания, в него как раз входила дородная женщина. На ней была длинная, — до пола, — бобровая шуба и очень странные очки, все в блестках...

Дежурный клерк стрелой метнулся к ней, схватил ее за полные руки и, косясь в сторону двери, быстро зашептал что-то ей на ухо.

«Да берите же, черт вас возьми!»

Димитриос оказался недоноском, что передал этот чертов план в руки детективу. Ну, он еще за это поплатится, мерзавец! Она знала это наверняка и теперь спасала свою шкуру.

— Алло, кто это? — наконец вскричала она.

— Ливингстон Кворрелс.

— Слава богу! Как раз тот, кто мне был нужен! Это миссис Кун. Я звоню из управления строительных документов. Есть информация, которую вам следует незамедлительно узнать.

Спустя несколько минут Кворрелс уже, срывая циферблат, набирал номер Константина Пангалоса в Манхэттене.

— Я не могу в это поверить... — говорил экс-прокурор. — Что за негодяи у тебя там работают?!

Ты что, не знаешь, что из-за этого сраного плана мы можем угодить за решетку?!

Кворрелс поднялся из-за стола в офисе новой арены и, подойдя к окну, стал рассеянно смотреть на парковочную стоянку внизу.

— Конни, я не...

— Да, да, конечно! Ты не виноват! Не виноват! Ты не виноват, я не виноват, никто вообще не виноват! А кто виноват? Сраные эльфы в сраном сказочном лесу? О, боже! Нет, я не могу в это поверить...

— Конни...

— Москович! Сделай мне одолжение и перестань хныкать! Я пытаюсь что-нибудь придумать.

Москович. Когда у Пангалоса было поганое настроение, он всегда обращался к Кворрелсу по его старой фамилии.

Кворрелс вдруг встрепенулся.

— Подожди-ка минутку... Я смотрю сейчас в окно на парковочную стоянку. Там появился какой-то парень. Он смотрит на здание. — Кворрелс чуть отошел от окна, чтобы его, чего доброго, не заметил незнакомец снизу. Прижимая к уху трубку обеими руками, он прошептал: — Ты думаешь, это он? Тот самый парень, который взял план вместимости?

— Я думаю?! Ты что, совсем спятил?! Как я могу что-то думать, находясь в Манхэттене! Я что, экстрасенс, что ли? Ну, хорошо.