Открытые двери вели в крытый портик, там имелось два выхода: в мужское и женское отделения. Бедир двинулся направо, и Кедрин последовал за ним. В предбаннике они избавились от одежды и приняли у служителей необъятные полотенца. Кедрин слыхал, что в Усть-Галиче такие заведения часто бывают общественными, но в Тамуре омовение считалось делом сокровенным, и лишь самые близкие друзья или кровные родственники могли думать о совместном мытье. Так что отца и сына проводили в небольшое помещение с бассейном посередине, где только-только хватало места на четверых. Лишь после того, как они были чисты, а Бедир расслабился, отец с сыном двинулись в парилку, где мужчины собирались кучками и беседовали или во что-то играли, в то время как пар, поднимающийся из проложенных под полом труб, завершал процесс очищения и снимал остатки боли в утомленных членах. За парилкой находился большой бассейн, питаемый родниковой водой, прохладной и бодрящей, разгоняющей вызванную паром вялость. Плескаться в нем было несравненно большим удовольствием — в бассейне хватало простора для плавания, а вода даже зимой была чуть теплее, чем в реках.

Кедрин уронил полотенце на каменную скамью и робко последовал за Бедиром в воду. Она уже была теплой, но в ответ на распоряжение Бедира служитель повернул краны, и вода стала заметно теплее. Кедрин следил, еще не вполне готовый к разговору, как отец убирает с лица тронутые сединой волосы, закидывая их за плечи, и, блаженно вздыхая, погружается в воду по подбородок.

Когда отцова кожа порозовела от жара, Кедрин задержал взгляд на его шрамах, которые теперь стали много отчетливей. Они теперь еще ярче блестели на смуглой тамурской коже. Этот рубец на левом плече — память о сандурканской стреле; сморщенный бугорок над правым бедром — след от удара копья; тонкая черта, идущая через ребра слева, оставлена кэрокским палашом. Были и другие, и Кедрин знал о происхождении каждого; он мог назвать время, место и противника столь же уверенно, как приучился перечислять даты, имена и названия мест, которые вдолбила в него Сестра Льясса. Тело отца было для юноши живым учебником истории, и он упивался событиями, о которых оно повествовало. Он был пока недостаточно взрослым, чтобы принять объяснения Бедира, что все эти раны — итог ошибок, которых вполне можно бы избежать, а вовсе не предмет гордости. Сын думал о происхождении пореза, который бежал по правой руке Бедира от плеча до локтя, когда отец заговорил.

— Ты не дрогнул при атаке, Кедрин, но помни, что ты знал каждого из них. И знал, что они не вооружены. Я не хочу умалять твоих достоинств, но это совсем не то же, что стоять лицом к врагу, который намерен тебя убить.

— Знаю, — откликнулся юноша, слишком уверенный в привязанности к нему отца, чтобы найти в его словах повод для недовольства. — Тепшен Лал говорил мне, что ни один мужчина не может вполне ручаться за себя, пока не пройдет испытание в настоящем бою. Он говорит, что никто не знает, как себя поведет, пока не увидит врагов, готовых его убить; или чего он стоит, как воин, пока его меч не обагрен кровью.

— Тепшен Лал мудр, — пробормотал Бедир. — И он истинный воин.

— Самый лучший, — сказал Кедрин. — После тебя. Бедир усмехнулся и принялся натирать плечи куском грубого мыла, продолжая при этом свою речь:

— И Тепшен считает тебя самым способным учеником. Хотя мне не нравится, что ты подслушал именно это.

— Но, — выпалил Кедрин, не в силах более сдерживать нетерпение, — если Тепшен так говорит, а ты согласен, это значит, что я могу идти с тобой.