Почти минуту бушевала созданная руками человека стихия, пригвоздив испытателя к креслу, а начальников служб и инженеров к приборам: ни один из них не отрывал ни на секунду от стенда взгляда. И лишь когда воздушный поток сбавил свою сверхзвуковую скорость и резко стал ослабевать, Скоросветов ткнул двумя пальцами очки и плотнее сжал свои тонкие губы.

В ангаре воцарилась тишина.

Пока «Фортуну» спускали в шахту, стягивали с испытателя «доспехи», пока Игорь принимал душ и переодевался, «консилиум» уже закончил работу: на смотровой площадке, куда поднялся Игорь, кроме Скоросветова и Козловского, уже никого не было, а по тому, как инженер по аэродинамике прятал глаза, избегая встретиться с испытателем взглядом, и тоже заторопился, Арефьев заподозрил, что «консилиум», видимо, не одобрил его заключение.

— Заходите, когда разберетесь, — отпустил Скоросветов Козловского и повернулся к лейтенанту. — Итак, что скажем нового?

В голосе его не было прежней суровости, скорее в нем звучала ироническая усмешка, а глаза из-под дымчатых очков смотрели настороженно, выжидающе.

— Все новое у вас, — ответил Игорь, стараясь сохранить дружелюбно-иронический тон, начатый подполковником. — Что мог видеть подопытный кролик, на которого обрушили гору?

— Не надо прибедняться. — Скоросветов, кажется, окончательно развеселился, что еще больше обескуражило Игоря, вызвало недоумение — с чего бы это? — А то вы и меня в неудобное положение ставите — ведь по моему настоянию ведущим «Фортуны» назначили вас… Претендентов, знаете, было предостаточно.

Скоросветов говорил правду: многие испытатели мечтали дать «Фортуне» путевку в жизнь, и они имели на это больше прав — у них был больший опыт работы, — а назначили Арефьева и Батурова.

— Я благодарен вам, но я не понимаю, в чем провинился, — замялся Игорь.

— А в ваши годы пора уже понимать, — назидательно подхватил Скоросветов. Его глаза и губы по-прежнему хитровато усмехались. — Надо, дорогой мой протеже, думать не только о себе.

И Игорю все стало ясно: то, что он признал катапульту несовершенной, Скоросветова не устраивало.

— Но, — возразил Арефьев, — вы сами предупреждали: испытатели — самая гуманная, самая благородная профессия. После нас не должно оставаться ни одного процента риска…

— Разве теперь я утверждаю другое? — перебил Скоросветов. — Нет. Все верно, как и то, что нечестность и беспринципность, подобно трусости, несовместимы с испытательской работой, как говорит генерал Гайвороненко.

— Чего же в таком случае вы от меня хотите?

Скоросветов согнал с лица усмешку, пристально глянул в глаза Арефьева, о чем-то подумал.

— «Фортуна» и сегодня при продувке вела себя как невинная девица, — многозначительно сказал он.

— Все девицы невинны и хороши, откуда только плохие жены берутся? — перефразировал Игорь поговорку.

— Неужели и вы своей недовольны? — вдруг оживился и снова повеселел Скоросветов.

— Речь идет не о жене, а о «Фортуне», — нахмурился Игорь. — На земле она и в самом деле как невинная девица, а в небе — мегера.

— Батуров утверждает другое.

— Батуров катапультировался на дозвуковой скорости, а я…

— А вы десять радиан представляете непреодолимым барьером.

— Катапульта создается не для меня, а для летчиков.