Он едва не выронил трубку войс-аппарата — пальцы оказались слишком твердыми и окостеневшими чтобы сразу ухватить ее. Какой-то момент ему казалось, что он поднимает к виску заряженный необычайно легкий пистолет. Нет нужды в свинце, он выплюнет лишь одно слово. И конец. Просто и быстро. «Выходи», — скажет трубка голосом какого-нибудь знакомого человека, человека из его прошлой жизни, которую он стал постепенно забывать, — «Выходи и садись в фургон. Только без глупостей. Ты знаешь, что у нас есть право сделать с тобой что угодно».

— Слушаю, — произнес Маан в мертвое холодное нутро трубки и ощутил отражение собственного дыхания на твердой, как сам пластик, щеке. Голос не подвел его, хоть и звучал хрипло. Если бы вместо слов вырвался лишь скрежет, в этом не было бы ничего странного. Голосовые связки разрушаются одними из первых.

— Здравствуй. Не помешал?

— Не помешал, — сказал Маан, хрустнув челюстью. Он подумал о том, что даже не знает, какое время суток сейчас на улице. Еще два дня назад он завесил оконный проем тяжелым одеялом. Хронометр он уничтожил вскоре после этого — равномерное злое щелканье механизма было ему невыносимо.

— Хорошо, — отозвался голос и, действительно, по нему было слышно, что говоривший обрадовался, — Хорошо, что не помешал.

— Ты никогда не помешаешь мне, Гэйн.

Тот рассмеялся. Смех был обычный, слышанный тысячу раз, но отчего-то сейчас он показался Маану наигранным, синтетическим. Смех уставшего человека, который, должно быть, сейчас устало щурится воспаленными глазами в пустоту и усмехается уголком мятой губы. Маан попытался представить, где сейчас Геалах. Представилось обычное — комнатушка Конторы, тлеющая в пепельнице сигарета, обязательная чашка эрзац-кофе на столе, восьмая или девятая за сегодня. Привычный натюрморт.

— Никогда, говоришь? Отлично… Прости, старик, давно не слышал твой голос, вот и… Давно мы не виделись, а?

— Недавно, — сказал Маан, и прозвучало это чересчур сухо, — Я испортил тебе дело, помнишь?

— А брось. В тот день, когда мне станет жаль какого-то вшивого Гнильца ради друга, я сам уйду на пенсию и примусь писать мемуары.

— Это будут самые паршивые мемуары из всех, должно быть.

— Пусть так. Какая разница? — он опять засмеялся, — Забудь о нем. Пожалуй, я бы сам не удержался и развалил ему голову по дороге… А у тебя точно было на это право.

— Право? — что-то сухое перехватило дыхание, заперхало в горле, — Ты имеешь в виду, я правильно сделал, что пристрелил его на месте? Просто потому, что был зол и мне так захотелось?

Маан подумал, что Геалах смутится, слишком уж зло это прозвучало. Для инспектора Контроля. Но Геалах не смутился. Может, по голосу ожидал чего-то в этом духе.

— Конечно, — сказал он спокойно, и спокойствие это было натуральным спокойствием выдержанного и хладнокровного человека, — Это был Гнилец. Не человек.

— Но был им когда-то.

— Глядя на него, в это трудно было поверить. Эй, только не говори, что тебя гложет совесть, Джат. Это было бы слишком нелепо даже для тебя.

Маан несколько раз сжал и разжал ладонь, держа ее перед лицом. Пальцы быстро теряли чувствительность. Суставы выглядели разбухшими, как подгнившее дерево. Интересно, что станется с ними. Возможно, Гниль наградит его подобием копыт, жестких, способных сокрушать даже камень.