— Бесс! Ты еще здесь? Отправляйся спать!

— Я хотела…

— Спать! Живо!

Бесс никогда не приходилось видеть свою мать в таком виде, она быстро отстранилась от Маана и скрылась в своей комнате. Еще несколько секунд Манну продолжало казаться, что он чувствует запах ее волос.

— Зачем ты… — пробормотал он, ощущая неловкость. Старое неловкое чудовище, расположившееся на диване в чужом доме, смущенное, растерянное, — Зачем так…

Кло выдержала его взгляд и по ее искаженному, точно в судороге, лицу, Маан понял, что ее трясет от напряжения. Или от отвращения.

— Если ты прикоснешься к ней… — дыхание перехватило, ей пришлось сделать паузу, — Если хоть раз… Клянусь, я сдам тебя Контролю прежде, чем ты успеешь вздохнуть! Слышишь? Не прикасайся к ней. Никогда в жизни.

Глядя на пошатывающуюся от напряжения Кло, Маан понял, что угроза была отнюдь не иллюзорна. «Сделает», — понял он. И черные искры полыхнули еще раз, подтверждая это. Это уже была не Кло. Точнее, это он уже не был Мааном, и красивая, рано постаревшая женщина, стоявшая перед ним, не пыталась скрыть ненависти. Маан подумал о том, что она, наверно, смогла бы убить его сейчас. Окажись в руках подходящее оружие. И уверенность в том, что можно уничтожить отвратительное порождение Гнили одним выстрелом. В последнем он уже и сам не был уверен.

— Заткнись, или я сломаю тебе челюсть, — прохрипел он, оскалясь, — Держи себя в руках! Она не ребенок, она все видит… — но Кло молчала, и ему пришлось добавить, — Я не прикоснусь к ней.

«Никогда» — хотел было он сказать, но не сказал. В этом не было нужды. Кло понимала это и так.

Войс-аппарат зазвонил, когда до срока, намеченного Мааном, оставалось четыре дня. Издал резкую колючую трель и замолк, будто наслаждаясь произведенным эффектом. Маан заворчал, ворочаясь.

Последние несколько дней он не выходил из спальни. Отчасти оттого, что любой источник света заставлял его испытывать приступ мучительной и долгой рези в глазах. Должно быть, начала перестраиваться сетчатка, а может изменения затронули и стекловидное тело. Когда он заглянул в зеркало, на него уставились незнакомые глаза странного, желтовато-серого, как протухший бульон, цвета. Взгляд их был неприятен — какой-то копошащийся, слизкий. Прежде чем Маан понял, что делает, раздался приглушенный хруст стекла и на пол посыпались неровные треугольные осколки. Он даже не порезал руки — кожа на ладонях стала плотная, нечувствительная, твердая. С тех пор он не видел своих глаз, но полагал, что вряд ли они изменились в лучшую сторону.

Он стал добровольным затворником, спрятавшись в самом темном углу дома, соорудив там подобие звериного логова, в котором теперь проводил все время, не ограниченное отныне сном. Маан не спал уже несколько дней, на смену бодрствованию, наполненному равнодушным созерцанием и дневными, пришедшими в яви, кошмарами, вместо сна являлся короткий период муторного забытья, после которого он приходил в себя еще более помятым и выдохшимся. Его телу больше не нужен был сон, оно училось черпать энергию иным, неизвестным ему, способом.

Он стащил в угол все одеяла из их с Кло спальни и большую часть дня проводил теперь там, замотавшись с головой в когда-то благоухающее тряпье. Редкие звуки, доносившие из-за плотно закрытой двери — шарканье шагов, звон кухонного стекла — заставляли его морщиться. Эти звуки сейчас были ему отвратительны, как треск насекомых. Он хотел тишины — студеной, мертвой, бездонной. Каждая проносившаяся по улице машина вызывала у него приступ мигрени, острый и колючий, как впившаяся в виски стальная шипастая проволока, от скрипа пола под чьими-то ногами в челюсти возникала резь, а рот наполнялся вонючей липкой слюной.