Направив туда свой, Маан убедился в том, что Геалах прав. То, что сперва казалось ему нагромождением бугров живого мяса, скрывало в себе то, что прежде было головой господина Тцуки. Она вросла в камень на высоте полутора метров над полом и являла собой подобие картины Босха, сочетающее уродство, фарс и гротеск. Точно кто-то отделил голову от туловища и прикрепил в таком жутком положении, заставив ее висеть на стене, подобно голове оленя на щите с трофеями. Маан заметил, что волос на ней практически не осталось, а черты, когда-то бывшие вполне человеческими, неузнаваемо исказились — точно наплыли друг на друга под действием какой-то чудовищной, действующей изнутри, силы. Маан видел фото-карточку Тцуки, но никогда не опознал бы по ней то, на что сейчас светил фонариком. Неудивительно — по крайней мере, если ты имеешь дело с Гнилью.

«Гниль — как амбициозный и самоуверенный художник, — подумал Маан, не в силах оторваться от жуткого зрелища, — Она ревнует к самой жизни, и никогда не оставляет после себя чистый холст».

А потом он вздрогнул. Потому что глаза Гнильца внезапно открылись.

Маану показалось, что на багровой поверхности кожи разошлись две глубокие раны. Глаза Гнильца стали несимметричны, один больше другого, невозможного желтоватого цвета. Две тающие восковые сферы, вмурованные в лицо, когда-то имевшее сходство с человеческим. Два мертвых камня.

Глаза заворочались в узких глазницах и остановились на Маане. Зрачка у них уже не было, поэтому никто не мог бы поручиться в том, что они способны видеть, но Маан все равно почувствовал отвращение. Прикосновение Гнили всегда отвратительно, в какой бы форме оно ни было. А форм у нее много, очень много.

Несколько секунд Маан смотрел в эти глаза. Глаза самой Гнили. Не существа, но болезни, не имеющей разума, но настолько чуждой всему человеческому, что один вид ее был непереносим. Глаза безумного скульптора, лишенного рассудка, ваяющего из плоти отвратительные пародии. Глаза живого мертвеца.

— Я?

Это спросил Гнилец. Маан рефлекторно отошел на шаг, не спуская оружия с линии прицеливания. Сейчас она заканчивалась между глазами повисшей на стене головы. Голос был трещащий, булькающий, будто его издал не человеческий рот, а какой-то перегонный куб, исходящий липкой влагой.

— Вам нужен я?

Голос был столь же отвратителен, сколь и тело, которому он теперь принадлежал. Десять квадратных метров тела. Маан через силу улыбнулся.

— Надо же. В сознании.

— Не уверен, что это можно назвать сознанием, — отозвался Геалах, — Если бы с тобой такое сделали, похвастаться ясным умом ты бы уже точно не мог.

— Вы задержаны Санитарным Контролем, — сказал Маан Гнильцу, — Оставайтесь на месте и не оказывайте сопротивления.

Желтые глаза безумца смотрели на него из-под атрофированных век.

— Вам нужен я. Я здесь. Я всегда здесь.

— За вами скоро приедут. Просто… А черт.

— Вечность… Я буду ждать здесь. Я всегда жду. Приходите. Я жду. Я тут очень давно. Устал. Уже целую вечность. Вам нужен я.

Гнилец словно выдавливал из себя слова как отвратительную гниющую жижу, чавкая, задыхаясь и булькая. Маан прислушивался, но не мог определить, откуда доносится звук. По крайней мере он исходил не от головы — та не открывала рта, да рта у нее уже и не было, лишь зигзагообразный шрам на его месте. Как же он тогда говорит? Впрочем, какая разница…

— Идите… Вот я. Идите быстрее. Как листья. Вечность желтых листьев. Я жду.

— Рехнулся, — сказал Геалах, пряча пистолет в кобуру, — Разумеется.

Маан посветил фонариком Гнильцу в глаза. Мертвые камни не отреагировали.

— Тцуки? Вас зовут Тцуки?

— Я… Тцу… — лицо задрожало в каком-то внутреннем спазме, — Я.