Одрис поспешила в женскую обитель – отдельно стоявшее здание, очень похожее на основное здание, только заметно уступавшее ему по размерам. Смеркалось, и женщины, закончив работу, сбились в небольшие тесные кучки, чтобы вдосталь посплетничать и похихикать. Они замолчали, когда она пробегала мимо, преследуемая по пятам Фритой, тащившей на руках спящего Эрика. Двое из женщин приподнялись, собираясь показать ей шерсть, которую спряли, но она не обратила на них внимания, и прядильщицы вновь опустились на скамью, присоединяясь к товаркам, которые уже снова беззаботно и весело щебетали о чем то своем. Одрис, все в том же глубоком раздумье, подошла к очагу и ступила на помост, устланный свежесрезанным камышом. Она постояла минутку, опираясь руками на резную спинку кресла, затем развернула его и села лицом к огню, едва мерцавшему над раскаленными углями в этот тихий и погожий вечер. Фрита скользнула мимо, к колыбели Эрика, стоявшей рядом с новой, завешенной пологом, кроватью Одрис. Малыш недовольно захныкал, но тут же успокоился, когда Фрита начала его укачивать.

Убедившись в том, что сынишка спокойно спит, Одрис повернула голову направо, где по обеим сторонам большого окна, открытого настежь, висели по два в ряд гобелены с единорогами. Взгляд Одрис остановился на двух крайних. Она вглядывалась в них, толкуя так и этак и пытаясь припомнить, есть ли сад в поместье Хьюгов и какого цвета были волосы у обретавшейся там кузины, считавшейся наследницей Хьюгов, – неужели и впрямь серебристо русые… Ей и самой в это с трудом верилось, что решение было принято еще до того, как Фрита подошла к ней, чтобы помочь снять платье. Вскоре после этого примчался Хью, которого встревожило ее поспешное бегство с поля словесной баталии, разразившейся между ним и Ральфом, когда он попытался убедить дядю в необходимости поездки в Хьюг. Одрис, ласково улыбаясь, успокоила мужа, но потом, склоняя голову под гребнем, которым верная служанка расчесывала ее пышные волосы, как бы между прочим обронила, что, если Хью собирается побеседовать с сэром Лайонелом, она хотела бы при этой беседе присутствовать.

На секунду воцарилось глухое недоуменное молчание, затем Хью ошарашенно выпалил:

– Нет! Ты не поедешь!

– Ну почему же нет, дорогой? – спросила Одрис, остановив жестом Фриту и поворачиваясь к супругу с изумленно невинной улыбкой на устах. – Ты же сам говоришь, что в этом нет ничего опасного. Так почему бы мне не поехать? Тут у нас, сам знаешь, делать особо нечего, соколят мы пока не завели, так почему бы мне не насладиться прогулкой в твоем обществе и не развеяться чуточку, навестив соседей?

Хью мгновенно насупился, чувствуя за собой вину перед молодой женою. Действительно, Ратссон был форменным захолустьем – радом, кроме широкой и глубокой реки да крутых, поросших густым лесом холмов, ничего не было. Даже дорога, ведущая из Морпета, заканчивалась в Ратссоне, и дальше на север вели только узкие, почти непроходимые тропки. За те несколько месяцев, которые они провели в поместье с тех пор, как вернулись из Йорка, к ним не забредала с визитом ни единая живая душа, даже странствующие менестрели с их неказистыми дудками и нескладными грубыми песнями не стучались в их ворота. Хью знал, что в Джернейве не переводились гости, в том числе и высокопоставленные, там постоянно мелькали свежие лица, заряжая хозяев кипучей энергией, снабжая последними новостями и сплетнями, скрашивая им серую повседневную жизнь. Увидев, с какой легкостью я непринужденностью Одрис очаровала Ральфа и Тарстена, как естественно она вписалась в его и дядюшкину жизнь, он и предположить не мог, что эта веселая и жизнерадостная женщина не искала, как правило, в Джернейве сторонних развлечений и чаще избегала назойливых визитеров, чем пребывала в их компании.