– Понял! – воскликнул Михаил Летун.

– Сфотографируй и вышли мне.

– А почему бы тебе, Андрей, не наведаться ко мне? Небось, редко из Москвы выбираешься?

– Наоборот, – сказал Холмогоров, – редко в Москве бываю. Тебе повезло, что застал меня. Три дня как приехал и, наверное, через неделю уеду на север.

– Жаль, – вздохнул протоиерей, – давно не виделись. Моя супруга тебе поклоны шлет.

– И ты ей кланяйся, – у Холмогорова дернулись в улыбке губы.

Холмогорова всегда забавляла манера функционеров и провинциальных священников изъясняться. И те и другие пользовались в своей речи абсолютно неживыми выражениями и образами. Было понятно, матушка не стоит рядом с протоиереем и не бьет челом в пол, а просто говорит: “Передай привет”.

– Места у нас здесь красивые.

– Некрасивых мест не бывает, – вставил Холмогоров.

– Конечно, все Божье творение, все по его умыслу и велению создано.

Холмогоров опять улыбнулся. Эту прописную истину он знал с детства и никогда в ней не сомневался в отличие от протоиерея, который был в свое время и пионером, и комсомольцем, а в армии даже пытался вступить в партию. Но тем не менее протоиерей был человеком честным и добродушным.

– У нас здесь река красивая.

– Березина, – сказал Холмогоров, глядя на книгу, лежащую на его письменном столе. – Кто ж Березину не знает? Она хоть и небольшая, но знаменитая.

– Так ты приедешь? – осведомился протоиерей.

– Бог даст, будет время – обязательно наведаюсь.

– Я передам супруге, что ты обещаешь быть у нас.

– Передай, – сказал Холмогоров. Поговорив еще немного об общих знакомых, погоде и здоровье, пожелав друг другу всех благ, протоиерей и Холмогоров распрощались. И странное дело, усевшись в кожаное кресло, Андрей абсолютно ясно представил себе протоиерея Михаила, маленького, щуплого, с серебряным окладом в руках, и его супругу, пышногрудую женщину с постоянным румянцем на щеках. “Наверное, сейчас бегает по дому и размышляет, как сфотографировать ночью этот оклад. Яркого света, наверное, у него нет, а того, что в фотоаппарат вмонтирована вспышка, он, скорее всего, не подозревает”.

И, надо сказать, размышления Андрея Холмогорова были недалеки от истины. Михаил с матушкой принесли в большую комнату две настольные лампы, зажгли люстру, расстелили на журнальном столике белую ткань. Матушка смахнула пылинки с почерневшего оклада, а отец Михаил, далеко отставив фотоаппарат, пристально вглядывался в маленькие циферки, мелкие, как муравьи.

– Матушка, глянь, что там написано – тридцать шесть или тридцать четыре?

Матушка поднесла черный фотоаппарат прямо к глазам:

– Тридцать шесть, – убежденно сказала она.

– Значит, ничего не получится, – скорбно заключил священник, – на сатанистов, будь они неладны, всю пленку извел, а на святую вещь не хватило.

– А может, хватит? – произнесла матушка. – Помнишь, дочка внука привозила, так тогда тоже тридцать шесть было? А фотографий получилось тридцать восемь.

– Все в руках Божьих, – произнес священник, нажимая на кнопку.

Полыхнула вспышка, которая на мгновение ослепила и испугала священника и матушку.

– Как думаешь, получилось?

– Все в руках Божьих, – протокольно произнесла женщина.

– Еще разок попробую.