– Покажи, – шепотом предложил он Пацуку.

Пацук помялся, но все-таки вытащил из-под полы пиджака что-то тяжелое, завернутое в хлопчатобумажную ткань. Развернул на колене и, придерживая материю за края так, чтобы невозможно было увидеть со стороны, подмигнул Лукину. Тот бросил взгляд в мерцающий полумрак, там отливал холодным металлом крест.

"Массивный, серебро с золотом”, – определил Самсон Ильич и тут увидел надпись, сделанную по-гречески.

– Где взял?

– Такие вопросы вслух не задают, – мелко засмеялся Пацук и, тут же завернув крест в ткань, сунул его под мышку. – Мы же с вами, Самсон Ильич, сколько об этом в библиотеке говорили? Там нашел! Я же говорил, клад существует, а вы мне не верили.

– Клад нашел? – с расстановкой проговорил Лукин. – Ты нашел клад и такой бедный?

– Я к вам приехал за советом.

– Полагаю, крест ты украл в музее или в церкви.

– Нет, Богом клянусь! – Пацук неумело перекрестился.

– Пошли, – последние сомнения у Самсона Ильича отпали, и он набрал код на замке подъезда.

Уже в квартире за письменным столом Лукин в пятне света настольной лампы внимательно рассмотрел крест, погладил его пальцами. Но по привычке при этом делал недовольное лицо.

– Всякая вещь имеет цену. Серебро, золото. Золота здесь мало, серебро дешевое. Максимум, что я могу предложить, – Лукин задумался, возвел глаза к потолку, прикинул стоимость билетов от Борисова до Москвы и обратно, прибавил к ним суточные Пацука. На все про все оказалось сто долларов. – Значит, получишь пятьсот: двести сегодня и триста завтра.

Пацук сидел словно окаменевший. Как всякий начинающий кладоискатель, он рассчитывал разбогатеть мгновенно и капитально, надеялся, что крест потянет тысяч на десять. То, что напрестольный крест уникален, Лукин понимал, но настоящую цену назвать не смог бы даже он. Вещь очень редкая – Византия, о чем свидетельствовала надпись по-гречески. Крест не поддельный, сомнений не оставалось, не позднее литье.

– Это девятнадцатый век, – притворно вздохнул Самсон Ильич. В Звенигороде отлили, мастерские святого Синода.

– Не может быть! – выдохнул Пацук. – Клад-то после Наполеона остался.

– Правильно, тысяча восемьсот двенадцатый год – это девятнадцатый век, – улыбнулся Лукин, глядя прямо в глаза Кузьме Пацуку. – Отлили его в тысяча восемьсот пятом, – и он ногтем указал на греческие буквы, – кириллицей дата написана, надпись на церковнославянском.

– Да? А я думал…

– Я же говорил тебе, ничего особо ценного Наполеон в Москве захватить не мог, в Первопрестольной бросили то, что не жалко бросать, то, что тащить тяжело. Веса в кресте твоем много, а толку мало. Ты еще много нашел?

– Есть кое-что, но весь клад отыскать не удалось. Наверное, рассыпался обоз, когда под воду ушел, по одной вещи выкапывали.

Лукин тут же отметил, что Пацук сказал “выкапывали”, значит, доступ к кладу имел не один Кузьма. И тут же решил, что перегибать палку, предлагая слишком маленькую цену, не стоит. Пацук решит, что ездить в Москву невыгодно. Да и напарник Кузьмы может оказаться смышленым – найдет другого покупателя.

– Значит, так, – Лукин подал две стодолларовые бумажки, затем замешкался и из потайного отдела старого бумажника вытащил еще две помятые пятидесятки. – Извини, это все, что есть на руках. Честно скажу, навар для меня будет баксов двести, а головной боли получу – на месяц, а то и на два. Плачу только из расчета на перспективность сотрудничества.