|
- Разве могу я быть дурным по натуре, если меня так тянет к отречению, ко сну? Терра тоже попытался одурманить себя. Но ничего не вышло; он отчетливо слышал слова Мангольфа. - Не будь у меня сна - и сознания, что наша унылая жизнь лишь остановка в ночи... - Ну, ну! - сказал Терра умиротворяюще. Но Мангольф продолжал, не отводя взгляда от реки: - Мне недавно открылось, что я бессмертен... Терра думал: "Как ему не совестно? Или вся эта комедия имеет целью заставить меня поскорее уехать?" Он грубо захохотал: - Если так, тогда жизнь не может уязвить тебя всерьез, даже пристыдить тебя никто не может. Тут Мангольф повернулся к нему. - Я полон смирения, - сказал он. - Иначе разве я был бы честолюбив? И Терра опустил взгляд: кому из них следовало устыдиться? Его тянуло к такой же откровенности. - Я не умею унижаться, - выдавил он из себя, - как же мне добиваться почестей? Вынужденная добродетель - вовсе не добродетель. - Но ты испытал унижения? - Ничего другого я не испытывал! - сказал Терра. - Разве ты выше других? - Откуда я знаю, каковы другие? - Да ну! - презрительно протянул Мангольф. Терра, водя языком по губам, ждал раскрытия той родственной картины мира, которую Мангольф жаждал раскрыть перед ним. Незаметно оба обрели прежний вкус друг к другу, давний беспокойный интерес к мыслям другого. - С тех пор как я себя помню, я достоин самоуважения, - заявил Мангольф, стоя посреди мостика и выпрямляясь во весь рост. Бледно-голубое небо вставало ореолом вокруг его непокрытой головы. - И вам не мешало бы уважать меня! - заключил он с угрозой. Потом внезапно сошел с мостика и лишь на другом берегу, когда кусты заслонили его, заговорил снова. - Ужасно! - Со слезами в голосе: - Ужасно сознавать свое высшее призвание, мучительно сознавать в себе не простую волю, а силу, покоряющую людей, - и стоять у исходной точки никому неведомым новичком, самому себе в тягость! Они же относятся ко мне с пренебрежением и в то же время с недоверием, слышишь? - Остерегайся впасть в их ошибку, - шепнул ему духовник. - Ты слишком много презираешь. - Я! - вскипел Мангольф. - Кто силен, по праву видит лишь себя. Когда я приехал в Фридрихсруэ, я застал Бисмарка больным: он терзался невралгией и раскаянием. Ему вспоминались его жертвы, жертвы трех его войн. Он вдруг понял, что в сущности никто благодаря ему не стал счастливее, а несчастнее стали многие. Это не трогало его, пока он был силен. А теперь он сидел на мели и терзался вымышленными заботами. Чего стоят заботы конца по сравнению с муками начала! - Пусть каждый заранее помнит, что его ждет Святая Елена <См. прим.>, - шепнул духовник. Мангольф залился безумным смехом. - Святая Елена - да с величайшим восторгом! Ведь там все уже позади - и поражения и победы. Там мое честолюбие будет томить меня только как видение прошлого, там я едва вспомню и сейчас же забуду о своих разочарованиях, там оставит меня страшное чувство вечно подавляемого порыва, словно внезапная слабость перед падением в бездну, хотя на самом деле ничего еще не произошло. Действовать - вот что мучительно. - Отрекись! Ведь ты так стремишься ко сну и отречению! - Нет! - Ты ведь страдаешь. |
