|
А вдруг Ланна не возьмет верх в поединке с Россией? Вся ставка была на его врожденное везение, но "слишком много счастья даже непозволительно", - говорили скептики. Депутаты возражали: - Он все-таки прорвал блокаду <См. прим.>, Англия осталась ни при чем. - А куда он денет Губица? - спросил Бербериц из недр своей черной бороды. - Большую часть мыслей ему подсказывает Губиц, а ведь Губиц только и живет блокадой. - Не беспокойтесь, никуда мы от нее не уйдем, если Ланна иногда и случится перескочить через нее. Пошли шутки. Настроение было приподнятое. Какой-то генерал обратился к одному из адмиралов: - Ну, а теперь вперед, против Англии! - Как вы, ваше превосходительство, мыслите себе это? - Переправим туда дивизию. - Только попробуйте! - Ну, тогда с Россией в поход на Индию! Настроение, созданное шампанским, множеством цветов, разгоряченных дам, кружило головы мужчинам; раскрасневшись, они пускали клубы дыма в золотистый туман парадных апартаментов итальянского стиля. Причудливый свет струился из хрустальных гирлянд, из высоких резных канделябров, свет, какой обычно озаряет мадонн. Эти мадонны - Алиса, Альтгот и множество других - сливались со стенами, а мужчины склонялись перед ними. Алиса не спускала глаз с отца. Она думала: "Дорогой мой отец!" - и брови ее сдвигались от тревоги о нем посреди его удачи, от скорби над своей судьбой, приказывающей предать его... Только бы он держал себя в руках. Не дал бы им представления, над которым они посмеются завтра, когда он будет повержен. О нет! Выдержки у него хватит, но одна дочь могла оценить ее. Оценить достоинство того, кто рассчитывает лишь на собственные силы! "Я улыбаюсь, несмотря ни на что. Мне не суждено уверенным шагом перейти в историю. Если все еще не пошло прахом, причиной мое величие". Как гордилась им Алиса! Между тем отец проследовал из желтой в зеленую гостиную, она могла бы слышать его слова. Но позади нее раздалась музыка... Отец проходил мимо группы Фишера, те задержали его. Обер-адмирал, как всегда, изображал морского волка, будучи на деле интриганом и чинушей, но так ему удобнее было проявлять свою грубую агрессивность. Его зычного рева не заглушала даже музыка. "Я рассчитываю еще долго пробыть на своем посту, - сказал мне старина Пейцтер, - до тех самых пор, пока ваш флот не очутится на дне моря". А я ему на это: "До свидания там, внизу!" - зычно ревел обер-адмирал. Сказал ли отец, что блокада прорвана? Нет, в ответ на это грубиян не мог бы зареветь: "Только за недостатком храбрости!" Вот он даже сделал вид, будто нетвердо стоит на ногах, схватился за руку отца и заорал: "Будьте здоровы, ваша светлость, вы вместе со всеми только способствуете успеху моего дела!" Отец, правда, предугадал его выходку и отстранился. Фишер растянулся бы во весь рост, если бы друзья не подхватили его. Из широкого низкого кресла по соседству с трудом поднялся труп: Кнак, тайный советник фон Кнак; при слове "дело" он поднялся. Разве оно не было его делом еще больше, чем фишеровским? Отец отвернулся; но теперь господин фон Ганнеман, начальник его канцелярии, пересек ему путь, поскользнулся с разбегу, потом все-таки удержался и доложил о чем-то. Он делал вид, что ужасно запыхался, желая подчеркнуть, сколь важны принесенные им сообщения. Однако отец небрежно махнул рукой. Он стоял, повернувшись лицом к красной гостиной, и не глядел на Ганнемана. Но тут Алиса уронила веер, чтобы господин, занимавший ее, наклонился и ничего не увидел. |
