|
- Ненаглядный папочка, ты волнуешь меня. Этот господин Мангольф, - прости, что я подсматривала: он всегда был мне не по душе, но сегодня он внушает мне особенное недоверие. Ага! Она хочет, чтобы ей он верил, и ради этого отступается от Мангольфа. Ланна тотчас стал непроницаем, при всей своей отцовской любви. В последующие дни он действовал совершенно самостоятельно, никому не доверяясь и собрав всю душевную энергию. Возмущению в стране он противопоставил полнейшую невозмутимость, казалось говорившую: "А что я еще предотвращал, вы и вообразить себе не можете". Или: "Я покрываю своего повелителя". Или же еще: "Почему вы беснуетесь сейчас, когда сами же допустили до этого?" Или просто: "Холопы!" Был ли он доволен, что они беснуются? Гибкие либерал-патриоты со Швертмейером во главе внезапно подняли крик против императора, думая тем самым угодить рейхсканцлеру; так ему якобы легче добиться от императора обещания, что он "больше не будет". Но был ли он доволен? Рейхсканцлер с непроницаемым видом выслушивал все, что ему сообщали. Либерал-патриоты сообщали о всеобщем негодовании, о возмущении в стране. Ланна знал цену этому возмущению. Но вот к нему явился Иерихов, его старый приятель, камергер фон Иерихов. Первые полчаса он только твердил: "Вот история-то, вот история-то!" Ланна не поддерживал его; наоборот, он возразил: "Чистый случай, удивительно, что это не произошло еще раньше". - "Вот история так история!" - "Теперь уже ничего не поделаешь". - "Как бы не вышло еще хуже". На что Ланна пожал плечами: - Затем я и существую, чтобы до последней возможности предупреждать катастрофы. Член верхней палаты собирался что-то сказать, кашлянул, поперхнулся и, наконец, выдавил из себя: "Ясно как день: надо его убрать". - "Мы не римляне", - заметил Ланна. Тут Иерихов стукнул по столу. "Значит, взять в опеку!" Ланна обернулся, как будто кто-то стоял позади него. Неужели ему удалось довести их до этого? Он с сочувствием заговорил о больном; но Иерихов не был доступен сочувствию, консервативная партия сочувствия не признавала <См. прим.>. "Нянчится со своими триариями, к тому же водится с евреями". Ланна нахмурил лоб. Иерихов получил задание проверить его в этом пункте. Благонадежен ли он... Злополучный Иерихов так же прямо выдал и главную цель своего визита: "Они хотят регента". Пристально следил он за своим давнишним приятелем, тощий старик за толстым: но нет, такое изумление должно быть искренним. - Это невозможно! - вскричал Ланна. - Это ударило бы по мне. Я считаю себя его опекуном, для меня лично он несовершеннолетний, нуждающийся в опеке. Но заявить об этом во всеуслышание! Я старый монархист, и на это я не пойду. Такая речь пришлась по вкусу камергеру. - Я так им и скажу, - заявил он. - А знаешь, что дальше будет? Кронпринц должен сперва заслужить их доверие, иначе они его не пожелают. Они пожелают тебя. - Мы слишком долго медлили, а в результате ситуация стала настолько серьезной, что, лишь будучи в высокой степени rompu aux affaires <Искушен в делах (франц.).>, можно выбраться из нее. - Ланна говорил уже не как приятель, его устами говорил государственный муж. - Я не поддерживаю намерения учредить опеку над его величеством. Более того: совесть моя повелевает мне противиться этому до тех пор, пока он не безнадежен. Если же назреет такая необходимость, то, зная всю сложность положения, как знает ее лишь тот, кто был nourri dans le serail <Вскормлен в серале, т. |
