Переведя дух, Белл приподняла простыни и, преодолевая боль, взглянула на ногу. Ведь она должна знать, что с ней. От того, что она увидела, все поплыло у нее перед глазами. С большим трудом ей удалось сохранить сознание. Одна ее нога вся почернела, посинела, распухла и выглядела как карикатура на другую, стройную, прелестную и молочно-белую. И хотя нога вся распухла, Белл могла видеть, что она не такая прямая, какой была прежде.

Вот когда ее высокой волной с головой накрыло отчаяние.

Что произошло с ее ногой? Она попыталась вспомнить, но память отказывалась ей служить. Она закусила нижнюю губку, по щекам покатились обжигающе горячие слезы. Ее сил хватало только, чтобы не закричать.

– Я хочу домой!.. – молила она сквозь слезы.

– Ты дома.

У нее перехватило дыхание.

– Нет, я хочу к себе домой, – упрямо твердила она, размазывая слезы. – Хочу к себе домой… – Она хотела добавить: домой к отцу, но что-то ее остановило. Видимо, страх перед возможным ответом? Точно она и сама не знала и вместо этого сказала: – Я хочу спать в своей мансарде. – В этой же комнате не было ни света, ни окна, откуда она могла бы глядеть на мир в лучах солнца или на небеса в звездном сиянии. – Я не должна быть здесь. Мое место – в своем доме.

– Ты – моя жена, – сказал он, с шумом захлопывая большую черную Библию.

В тот же миг Белл забыла про окна и звездные небеса.

– Жена! – выдохнула она, ошеломленная. Хотя, конечно, все время эта мысль подспудно таилась где-то в ее сознании. Тринадцать – магическое число. И еще кольцо. – Как это может быть?

Он как-то странно поглядел на нее:

– Ты не помнишь?

Белл и в самом деле не помнила. Ее память хранила только ее приготовления к возвращению отца, рисунок, пирог – и ничего больше.

Она отвернула голову, отказываясь ему поверить, убеждая себя, что все это кошмар, который скоро рассеется, и, проснувшись, она окажется в своей кровати, вдали от этого человека и его дома. Отчаяние, которое она теперь постоянно ощущала наряду с болью, перешло в какое-то другое чувство, хотя она и не могла бы сказать, какое именно. Она только знала, что сильно изменилась, даже переродилась. Холли Голубой Колокольчик перестала существовать. Маленькая девочка, которая танцевала в объятиях своего отца по грубо отесанному полу, исчезла, как исчезает задутый огонек свечи. И когда, повернув голову, она увидела прекрасно отделанную мебель и дорогие ковры, поняла, что это не сон, а самая настоящая явь. Резко изменились и ее мысли. Старые, привычные приобрели какой-то новый оттенок, а то и стали неузнаваемыми.

Дни превращались в недели, недели – в месяцы, но каждый раз по утрам она просыпалась в доме фермера, в его постели.

Жена. Ее юная грудь болезненно сжималась, когда она вспоминала об этом. Женой была ее мать. Женой была миссис Уилмонт, имевшая собственное торговое дело. Но они были взрослыми женщинами. А вот она совсем еще девочка. По ее летам ей полагается учиться в школе, заниматься арифметикой, читать учебники. Какая из нее жена? Жены не играют в куклы, не купаются в прудах весной и летом.

Сколько ни раздумывала, Белл не могла или не хотела понять. Но хотя она в точности и не знала, что значит быть женой, под ее кроватью, словно страшные чудища, прятались смутные догадки и страхи. Фермер никогда не засиживался в комнате и ничего не объяснял, а сама она не решалась задавать вопросы.

Жена! Как странно, что ее называют теперь этим словом, думала она, и ей казалось, будто она плавает в каких-то мутных, непроницаемых для взгляда водах.