Когда фермер бывал в ее комнате, он редко притрагивался к ней, редко с ней разговаривал, только смотрел на нее, особенно когда полагал, что она спит.

Постепенно Белл приспособилась сидеть на плюшевых подушках. Время от времени она вспоминала о Дне святого Валентина, но всегда старалась заглушить это воспоминание. Понемногу она стала создавать свой собственный, воображаемый мир, откуда изгоняла смутные, отрывочные воспоминания о реальности. И со временем мир воображаемый и мир реальный слились в одно трудноразделимое целое. И все, что отражалось в ее сознании, представлялось ей совершенно истинным.

Мало-помалу она научилась спускать ноги с кровати, но, как и предрекла старуха, ходить не могла. Белл откидывалась спиной на свой перьевой матрас и, болтая ногами, с трудом удерживалась от слез. Она уже успела усвоить, что от слез нет никакого прока. Ее отец все равно не вернется, а нога не заживет. И девочка так и не давала воли накипающим слезам.

Однажды фермер принес ей самодельный костыль. День стоял солнечный, спальня была наполнена светом. За все те годы, что ее отец работал на хозяина, она так ни разу не видела его вблизи. А с тех пор как жила у него в доме, видела лишь в полутьме. Неудивительно, что ее детскому воображению он рисовался этаким безобразным, в бессчетных шрамах чудовищем. Но этот человек вовсе не был чудовищем.

Волосы у него были белокурые, и выглядел он куда моложе, чем она представляла себе, хотя в ее глазах он и был старым. Как бы там ни было, ему уже явно перевалило за тридцать. И Белл он казался дряхлым стариком. Глаза у него были голубые, кожа гладкая, белая. Под ее изучающим взглядом он явно чувствовал себя неловко. Но не только не ушел, а даже подвинулся ближе.

Сердце у Белл тревожно забилось. Она откинулась на подушки. В комнате было очень жарко, и еще до прихода фермера она отбросила в сторону одеяло и пододеяльник. Когда она хотела было прикрыться, он схватил ее за руку.

– Нет! – шепнула она. Она сама не знала, что подразумевает под этим «нет».

Он не обратил внимания на ее возражение. Тяжело опустился на матрас, который прогнулся под его весом. Его движения были неуклюжими, и Белл сосредоточенно наблюдала за происходящим. Он не сводил с нее глаз.

Она обмирала от стыда:

– Пожалуйста, нет…

Он продолжал смотреть, как бы не замечая, однако, ее изуродованной ноги. И в тот самый момент, когда он протянул, руку, чтобы прикоснуться к ней, она резко отодвинулась и еще раз выкрикнула:

– Нет!..

От ее движения одеяло и пододеяльник упали, открыв ее изуродованную ногу. Его протянутая рука повисла в воздухе. Белая кожа стала еще бледнее.

Странное до этого выражение его глаз сменилось чувством, которое Белл могла бы определить только как отвращение. Он отдернул руку, словно обжегся.

– Я принес тебе костыль, – сказал он через миг-другой.

– Для чего? – спросила она, чувствуя облегчение и унизительный стыд от того, что ее нога производит такое отталкивающее впечатление.

– Чтобы ты училась ходить! – отрезал он.

– Но эта старая женщина…

– Что – старая женщина?

– Она сказала, что я никогда не буду ходить. Его лицо потемнело.

– Она сама не знает, что говорит. Если захочешь, снова будешь ходить.

Она взглянула на него, затем на костыль и только после этого протянула руку. Ненавидит она его или нет, не важно, у нее нет другого выхода, кроме как поверить ему.

– Хорошо, я попробую. Тогда после возвращения моего отца я не буду обузой.

Фермер нахмурился:

– Твой отец не вернется! Ее грудь стиснул страх.