|
По чистописанию то перо кляксу посадит, то рука дрогнет, и какая-нибудь шипящая разъедется на полстроки. По арифметике Федя твердо складывал, но уже в вычитании затруднялся, умножал без ошибок на пять и на десять, разделить без помощи мог на два, на три — пробовал, на четыре или тем более на шесть — голову попусту не ломал. Посидит на контрольной, поглядит, перепишет пример, выведет вожжи, которые означают «равняется» и тоскливо ждет звонка. Перед звонком, чтоб не посчитали за бунтовщика, рядом с вожжами впишет какую-нибудь цифру, наугад, но такую, чтоб учительница не очень уж и возмутилась. К задачам Федя не притрагивался. О эти жуткие велосипедисты и пешеходы! Федя ждал настоящей учебы, когда будет география, история, ботаника! По истории и географии он и в первом классе знал за семилетку.
Учеба учебой, а ранец Феде очень понравился. Наденешь, и как десантник с парашютом. Одно опасно: после такого подарка тетя Люся обязательно будет дневник проверять, требовать тетрадки с домашними работами. — Федя! — сказала мама, указывая на тетю Люсю: — Большое спасибо! — опомнился Федя. Покраснел, дал Милке и Феликсу потрогать пряжки, положил ранец в свой угол и хотел удрать, но бабка Вера была тут как тут. — Ранец-то повыше убери! На печку, а то дети до школы отделают. Такое богатство не на год. Федя послушался. Поставил табуретку, положил ранец на печку. — Ты бы хоть поцеловал тетю! — сказала мама. Федя чмокнул в рыжеватую, пахнущую духами теткину мягонькую щечку. Чмокнул и бежать. — От радости он такой, — сказала бабка Вера. — Замечаю, боится нежным быть. К нему с добром, а он как волчонок. — Возраст у него такой, — повинилась за Федю мама.
2 Раньше Федя учился в школах-избах, в обыкновенных, деревянных, деревенских. Старожиловская школа была двухэтажная, каменная, с библиотекой, с батареями вместо печек, настоящая городская школа. Федя не захотел, чтоб его провожали. Ребята засмеют: третьеклассник с мамой пришел. Но и к школе подойти не осмелился. Перед высоким крыльцом кипела школьная братва. — Гам-гам-гам-гам! — висело окрест. — Гав-гав-гав! — брехали все собаки Старожилова. — Гий-гий-гий! — кричали с деревьев школьного парка соскучившиеся по ребятам галки. Федя стоял под деревом, шагах в пятидесяти от школы, не зная, как ему быть: то ли обратно повернуть, то ли нырнуть в эту кашу и спрашивать, где третий класс. — Федька, здоров! — кто-то больно трахнул ладонью по плечу. Это был Яшка. — Ну, чего? Поучимся? Яшка положил под дерево свой облупившийся белый дерматиновый портфель и сел на него. — Садись. Учителя выйдут, тогда и подойдем. А то все орут, как маленькие. Федя снял с плеч ранец, положил на землю… — Зачем такую вещь портить? — расстроился Яшка. — На мой садись. Он подвинулся, а у Феди от благодарности навернулись на глаза слезы: как-никак страшновато в первый же день отделать «тети Люсин» ранец. — Ну так что, говорю, поучимся? — Поучимся!
3 Пахло непросохшей побелкой, партами, мелом. Ребята вертелись, перекрикивались, толкали девчонок, девчонки, поднакопив обиду, собирали учебники стопкой и вдруг трахали обидчиков по головам. Учительница завела ребят в класс, сказала, чтобы садились, как сидели в прошлом году, и, когда Федя остался один, показала ему на первую парту: — А ты, Страшнов, — сюда. Федя удивился — учительница уже знает его, и еще больше тому, что посадили его с маленьким мальчиком, наверное, тихоней. |
