— Не едят, а молоко пьют, — уточнил Феликс.

— Молоко для них настоящая еда, — заупрямилась Милка. — Есть существа, которые едят, а есть, которые только пьют.

— Хе-хе! — в кулак хохотнул Митрофан Митрофаныч. — Беда с вами, с ребятами! Ну, играйте, а нам пора речи слушать. Вон хозяин из конторы вышел.

Отец отворил калитку и позвал лесников во двор.

— Федя, — сказал он, — возьми ребят и ступайте домой. С лисенком еще наиграешься. У нас производственное совещание. В конторе и тесно, и душно.

— Папа! — взмолился Феликс.

— Потом, потом! — и заулыбался мимо ребят. — О, как вам идет наша лесная фуражка!

Это было сказано подошедшей Цуриной жене.

— Лесник — высший класс! — прохрипел тотчас Горбунов.

Лесники рассаживались на досках, на телегах, отец слегка нахмурился, голос у него загустел:

— Итак, товарищи, обсудим наши показатели за третий квартал.

Федя на цыпочках взошел на крыльцо и скорей домой: поесть и бежать трезвонить о лисенке. Только вот кому первому рассказать? Оксане, кому же еще?

— Федя! — сказала мама. — Митрофан Митрофаныч жмых привез. Чудесный жмых, почти халва. Но — не просить! Получите после обеда.

«Оксану угощу», — обрадовался Федя.

На обед прибежала из столовой тетя Люся.

— На полчасика отпросилась. Евгения! Милка, мама Вера! Глядите.

Она спрятала руки за спину, а потом и выставила правую напоказ.

С толстенького теткиного мизинца трепетало синее прекрасное сияние.

— Бриллиант чистой воды! — бабка Вера схватилась за сердце и села на Федин стул-пенек. — Домá имела, мельницу, золото, а вот бриллиантов — не было… Люська, какая же ты удачливая.

— Мамка, не пропадем! Офицерик один, из десантников, — загнал. Пять бутылок, дьявол, запросил.

— Ой, Люська! — ахнула Евгения Анатольевна. — Смотри, попадешься.

— Волков бояться, сестрица, в лес не ходить. Пять бутылок — дело, конечно, рисковое, но перстенек стоит риска. Где долью, где не долью… За две недели обернусь. Так-то, сестренка! Кто хочет жить, тот рискует… Одна кручина, пальцы толсты, на мизинец едва налез.

— Мама, дай! — Милка косила двумя глазами сразу.

— Все тебе, все тебе останется! — тетя Люся подхватила Милку на руки и стала целовать ее, плакать и смеяться. — Ничего, и без мужика проживем.

Милка, дразня мальчиков, повертела сверху перстеньком, приставила ко лбу.

— А во лбу звезда горит! — сказал зачарованный Феликс и тоже потянулся к бриллианту.

Евгения Анатольевна легонько стукнула его по рукам.

— Такие вещи не для детей. Давайте обедать.

— А у меня лисенок! — сказал Федя тихо. Синий прекрасный пламень горел и не погасал в нем. — Лесник папин привез. Митрофан Митрофаныч.

— Вот и тебе повезло! — тетя Люся погладила Федю по голове. — Через год матери воротник. Не чернобурый лисенок-то?

— Огневка, — сказала мама.

— Красная лиса — это вполне прилично.

«Я не дам убить лисенка!» — поклялся про себя Федя.

— Пусть живет! Зачем мне воротник? — сказала мама.

И Федя кинулся к ней и прижался, до того счастливый, что не смог удержать слез.

— Садитесь, ребятки, ешьте.