3

По дороге тащился воз с сеном.

«Догоню!» — решил Федя.

Догнал.

— Федюха, мать честная, здорово! — на возу полеживал Цура.

— А почему ты не на собрании?

— За сеном твой отец послал… Да ничего, к угощению поспею. Тпр-р-ру!

— А разве будет угощение?

— Ну как же без угощения? После собрания полагается. Да тпр-ру! Цепляйся за руку.

Федя уцепился, и Цура подтянул его к себе.

— Дай вожжи подержать, — тотчас попросил Федя.

— Подержи.

Федя принял вожжи, дернул, еще раз дернул.

— Да пошла ты! Пошла!

— Н-но-о! — смилостивился Цура, и лошадь, наконец, пошла. — Умный конь! С одного слова меня понимает.

Цура перевернулся на спину, закрыл глаза, вздохнул.

— Ехать бы так и ехать! И чтоб ничего уже не хотелось, и чтоб не кончалась дорога.

— Ну нет, — сказал Федя. — Ехать хорошо, но все-таки есть и другие важные дела.

— А ты ложись, как я!

— А лошадь?

— Чего лошадь? С дороги не свернет.

Федя намотал вожжи на руку, перевернулся на спину и поглядел на небо. Оно было серое. Федя закрыл глаза. Воз покачивался, поскрипывало колесо, сено шептало в самое ухо, и шепот этот уходил в глубины, может, в недра самой земли.

— Ну и как? — спросил Цура.

— Не знаю, — признался Федя.

— Вот я и говорю, ехать бы так и ехать.

Цура взял вожжи у Феди, и лошадь пошла скорее. По Старожилову совсем ходко взяла.

— Дом чует! — объяснил Цура и встал на колени. — Чегой-то? Ты погляди только, Федька! Мать честная!

Федя привскочил и увидел в конце улицы серую колонну медленно шагавших людей.

— Это ж пленная немчура! — ахнул Цура. — Ей-богу, оне!

Махнул кнутом, лошадь рванула, скоком пересекла дорогу и встала у ворот.

Ворота отворил Горбунов.

— С прибытием! Спеши в контору, а то как бы не опоздал, — сказал он Цуре.

— Немцев со станции ведут! — крикнул Цура.

— Да ну! — Горбунов выбежал за ворота, а Федя заскочил домой:

— Немцев ведут!

Домашние припали к окнам. Немцы уже поравнялись с домом. Отец, зашедший из конторы в квартиру, глянул на пленных и сказал:

— На конезаводе будут работать, в райкоме говорили.

— Чего добились! — покачала головой мать. — А сколько горя от них. Ты погляди, морду-то как дерет.

— Ну, остальные далеко не герои, едва плетутся, — сказал отец. — Тоже ведь досталось.

Федя глядел и глядел. По дороге шли враги. Вот уже сколько лет в играх он бьет этих врагов с самолетов, из танков, косит из пулемета. Какие белые у немцев лица, словно под полом сидели.

На улице заголосила женщина.

— Проклятые! Проклятые! Проклятые! — плакала в голос и рвалась из рук баб-лесников. — Пустите! Хоть одному глаза да выцарапаю! Проклятые! Проклятые!

— Лесник Метелкина, — сказал отец. — У нее мужа недавно убили.

А немцы шли и шли.

— Сколько их! — испугалась мама. — Во всем Старожиловском районе столько мужиков не осталось.

А Федю бил озноб. Этих, за окном, ненавидели все, и все они были теперь как самые последние убогие. Их теперь было жалко.

— Можно им дать хлеба? — спросил вдруг Феликс.