— Яшка! — говорил Федя, когда они шли домой. — Теперь мы настоящие борцы. Ты бы мог как Зоя или как Матросов? Я бы — мог.

— Мы с тобой ого-го! — хмыкнул Яшка. — А вот как с Куком быть? Как мы ему в глаза поглядим? Или, может быть, ты знаешь, чем мы его лучше?

Федя примолк, крылышки радости слегка обвисли.

2

Заявился Горбунов.

Евгения Анатольевна принесла еду. Лесничий и объездчик сидели, по-мордовски говорили — Страшнов с Волги: по-мордовски, по-чувашски, по-татарски умел. И хохотали! До слез, до икоты. Страшнов постанывал от неизбывного веселья, отирал подолом рубахи побелевшее лицо — в горе и в радости белел.

— А песню допеть надо! — ударил он по столу кулаком. — Федька, гитару!

Федя пошел, принес гитару.

— Из-за острова на стрежень, — зарокотал Страшнов нарочитым басом, — на простор речной волны… Федька, подпевай!

Теперь гитара звучала в доме редко. А раньше пели. Все вместе: Федя, Феликс, мама. Вел песню он.

Ах, как любил Федя его таким вот, хохочущим до слез и стона, поющим. Тряхнет-тряхнет кудрявым чубом, а потом гордо откинет голову и как бы задумается. Но теперь все было по-другому, теперь Федя ненавидел в нем все, что любил.

И опять в яслях. Лошадь сегодня в конюшне. Поглядывает на Федю, пофыркивает, переступает с ноги на ногу.

Федя откидывается, чтоб лечь, и больно ударяется головой о стену. Слезы текут сами собой.

Подходит к яслям лошадь, тычется верхней толстой губой в Федино лицо.

— Спасибо, — шепчет Федя. — Спасибо тебе за все.

И засыпает.

3

Когда Федя проснулся и вышел, крадучись, из конюшни, на земле лежал снег.

Смеркалось.

Снег голубел, как скворчиное яичко.

Федя сел на корточки, долго, осторожно опускал ладонь, чтоб и коснуться пороши, и не потревожить. Ему было жалко наступать на прекрасный, на голубой первый снег.

Поднялся на крыльцо, долго смотрел в белое пространство.

Теперь на земле потишало. Даже липовая аллея не была огромной и черной. Она отдалилась. Белесая дымка стояла меж дерев. А на сучьях, на каждой ветке, на каждом прутике лежал снег.

Федя закрыл глаза, стоял, ждал. И на его лицо опустилась снежинка. Снег уже не шел, но она взялась откуда-то, зацепилась за ресничку, и Федя все боялся передохнуть: как бы не улетела.

Так и стоял он, пока снежинка не растаяла.

4

Всю неделю творилось тихое колдовство. С понедельника до понедельника. Снег не летел и не валил, витал в неподвижном воздухе. Поглядишь — в голове и поплыло.

По дороге в школу Федя ловил ртом снежинки. Они были мохнатые, вкусные.

Но уже на втором уроке промерзшее стекло порозовело, скользнули неясные тени слипшихся последних снежинок, и вдруг алое полымя махнуло по стеклу снизу вверх, словно досадливо сбросили покрывало. Синий огонь так и зазвенел на листьях ледяных кактусов.

— Тебя! — толкала Лилька Федю под партой.

Федя вскочил.

— О чем мы говорили, Страшнов? — спросила Клавдия Алексеевна.

Опустил голову. Сейчас будет нотация, в дневник напишут…

— Ребята, а ведь мы Федю должны не поругать — похвалить, — услышал он нежданное-негаданное. — Вы посмотрите только, какой сад расцвел на наших окнах!

— Зимний сад! — уточнила Лилька.

— Вот что, — сказала Клавдия Алексеевна. — Давайте тихонечко посидим и посмотрим на узоры. Пока солнышко. Дома-то многим и некогда, небось, без дела на окна смотреть… По русскому одно будет задание — написать стихи о зиме.