О санки! Если ни о чем не думать, услышишь легкий посвист счастливо отжитых секунд…

Поглядеть на ездоков сбегаются сугробы, кусты, деревья. Деревья обступают, как хоровод: «Каравай, каравай, кого хочешь выбирай». Приподскочат на цыпочки, углядят и тотчас и отпрянут, закружатся, уплывая. А добежав до своего места, и замрут, прижмутся друг к дружке — сироты сиротами, заглядятся, заглядятся вослед. И вот уже позади синё и все — даль: ни деревьев, ни сугробов, ни деревень. Одна неведомая, хоть ты сам только что оттуда, синяя даль. А ты все вперед, все мчишься. Сани с ухаба на ухаб лётом, ныряет небо, земля поворачивается, поворачивается, а все на месте, но видно, что она круглая.

Приехали в сосновый бор. Солнца всю дорогу не было, а тут явилось вдруг. Сосны, как струны арфы, выше, выше — только обмирай от радости. Дорога в подъем, над крупом лошадки парок, отец соскочил на ходу, вожжами шевелит, рукой в санки уперся. И помогает, и седоков своих бережет, как бы санки не разъехались. Дорога над кручей пошла.

На гребешке стали. Вышли из санок «дикий овраг» поглядеть, самый глубокий в здешних краях.

— Истинная пропасть! — ахнула тетя Люся, вцепившись в Милкину ручку и не пуская ее шага сделать лишнего.

Снег в овраге, как вода в омуте — воронкой: завернул раз, другой, третий, а на дне черное око — озеро подо льдом.

— Говорят, внизу дом разбойника стоял. Да под землю ушел, вместе с хозяином. За прегрешения, — говорит отец, усаживая ребят в санки.

— Помнишь бучило на мельнице? — спрашивает Евгения Анатольевна тетю Люсю. — Откуда тебе помнить? Вы все за мамкину юбку держались.

— Зато ты смела чересчур! — кривит губы тетя Люся. — Если бы не Сергев, и не нашли бы.

— О-о-о! — Евгения Анатольевна в испуге округляет глаза. — Уж как потянуло меня, чую — не выберусь, а все равно не кричу. Купаться запрещено в том месте было….

Ребята слушают, затаясь: не часто услышишь, как отец с матерью в детстве бедокурили.

Дорога, петляя, сбегает с кручи в низину. Сосны сначала тоже тянутся за дорогой, но робеют вдруг, редеют, и вот кругом одни березы.

Рябит в глазах, дорога переходит в главный быстрый разворот, вылетает на поляну.

Дом за черным забором. Ворота распахнуты. На крыльце дома, когда-то высокого, прекрасного, а теперь завязшего в паутине пристроек, Митрофан Митрофаныч.

Шапку сдернул, улыбнулся. Сбежал с крыльца и тотчас кинулся распрягать лошадь.

— Сначала коняшку ублажим! — приговаривал. — Коняшку сначала.

Ребята выбираются из санок, озираются.

Кордон среди огромных берез. Ветки, припорошенные инеем, — настоящее кружево. Пушистая поляна, пушистые березы, и на небе над березами пушистое.

На втором крыльце, где дверь забита досками крест-накрест, прыгают, посвистывают синицы.

— Синички мои! Тоже гостям рады! — возникает за спиной гостей Митрофан Митрофаныч. — Конь кушает. Овсеца засыпал вволю. Теперь и мы в тепло, хозяева природы.

В доме на скобленых полах синие половики, в красном углу портрет Сталина, под ним полотенце с красными петухами.

Хозяйка дома пышет, как печь, здоровьем, улыбкой, радушием.

— Проходите! — поет она. — Мальчики-то! Красавцы! А девочка-то! Чистый ангел!

— За стол! За стол! — командует бодро Митрофан Митрофаныч.

И все садятся за стол.