— А можно сейчас?! — загорелся Федя.

— Пожалуйста.

Ребята смотрели на окно. Яшка положил голову на руки, прикрыл глаза.

Мартынов, прикусив нижнюю губу, исподлобья взглядывал на окно, на Федю, скрипящего пером на весь класс, на учительницу. Открыл чистую тетрадь, встряхнул самописку, но писать не стал.

— Все! Готово! — сказал Федя.

— Пушкин! — хмыкнул Мартынов.

Клавдия Алексеевна удивилась, взяла тетрадь.

— Буквы-то как скачут, словно зайцы! — ребята засмеялись, Федя запылал. — О! Да ты молодец! Выйди к столу и прочитай.

Федя вышел к столу учительницы и торжественно, не боясь ухмылки Мартынова, прочитал.

Клавдия Алексеевна положила руки на Федины плечи.

— Молодец! Придешь домой, скажи маме: «Молодец я у тебя!» Пусть мама порадуется.

5

Но после школы Федя домой не пошел. Улизнул от товарищей и остался один. Ему давно не было так хорошо.

По сугробам пролез к реке, сел в снег под кустом лозы, затаился, чтоб стать частицей зимы, чтоб она не отвела ему глаза, пряча свои тайны.

Ветер, перебирая застывшие прутики, посвистывал, словно не умеючи, дул, как малый ребенок в глиняную птичку. Возле локтя Федя увидал вдруг строчку крошечных мышиных следов. Они прострочили узор вокруг кустов, вдоль реки. И, конечно, это была тайна. Если пойти по следам, они приведут к норке. И, может, там вход в ледяные залы дворцов зимы, но Федя не пошел по следам. Он услышал бег воды. Поднялся, сделал несколько шагов на звук и увидал. В снегу была как бы прореха. Всего с ладонь, ну, может, в две ладони. Вода была черная, но она перепрыгивала через какую-то преграду, и прозрачный завиток дрожал в черной лунке, как вихор на мальчишечьей голове.

Федя вдруг почувствовал — ветер-то не холодный, весенний. Зимы было еще ой-е-ей! — только начиналась. Видно, через ледовитые белые заслоны прорвался красный партизан, чтоб сказать всем, ожидающим весну: мы придем.

— Приходи! — шепнул Федя весне одними губами, без звука, чтоб зимы не обидеть.

Домой вернулся мокрый от лопухов ушанки до носков.

Его отругали и послали на печь отогреваться.

Федя лежал, вдыхая запах горячих кирпичей, сухой глины, хлебных крошек. Дремалось.

— Мама, — сказал он. — Я сочинил стихи. Ты хочешь послушать?

— Я слушаю, — откликнулась мама.

Он договаривал слова с трудом, сквозь сон, и сквозь сон слышал, как мама гладит его по голове, и улыбался.

…И вечер удался. Заскрипел снег под санями. Запахло лошадью. Приехал Митрофан Митрофаныч. Он привез мешок пшеницы и мешок отрубей. Привез валенки: маме, Феде, Феликсу. Привез заднюю поросячью ногу и печенку.

Печенку жарили. Все были добрые. Федя читал стихи. Митрофан Митрофаныч прослезился.

Одно мучило Федю: Милке подарков не было. Она уже успела поплакать, сидела за столом набычась, показывала Феликсу и Феде язык, но потом попробовала печенки и немножко развеселилась, провела в сковороде границу и сказала: «Чур, мое!»

Митрофан Митрофаныч ночевать не остался, но на лисенка пошел поглядеть. Лисенок жил теперь под крыльцом, во дворе. Здесь настелили соломы. Было тепло.

— Ну, мать, — сказал отец, проводив ночного гостя, — теперь с хлебом. До весны хватит… А вы, ребятишки, готовьтесь к путешествию. В воскресенье едем к Митрофану Митрофанычу в гости.

Глава одиннадцатая

1

По наезженной дороге сани легки, лошадь потому бежит, что бежится.