– А вторая кровать?

– Здесь, – медсестра показала на противоположный угол. – Зачем это вам?

– Пытаюсь понять, что так пугало Нинель.

Медсестра всплеснула руками:

– Господь всемогущий! То, что они с друзьями сотворили, ее пугало – вот что! Духов потревожили! Нельзя им было туда лезть. Никакому человеку нельзя. После того, как капище разворошили – зло за ними по пятам шло! Оно и сгубило. – Медсестра помолчала. – Нинель все шептала: смерть идёт за нами! Гора не отпустит живых! И в угол глядела. А умерла – так, словно убежать пыталась. Даже с кровати сползти ухитрилась, хотя у неё, считай, вся правая сторона была загипсована.

– Это ведь вы обнаружили мёртвое тело?

– Я. У меня дежурство заканчивалось, полы в процедурной мыла. На полторы ставки тогда работала, и сестрой, и санитаркой. Брат больной на руках, родители – старики, помогать некому. Помыла пол, уходить собралась, свет выключила. И вдруг за окном фонарь мигать начал. И собака завыла… Вот, верите – до того как-то нехорошо, до того тревожно! До сих пор простить себе не могу, что сразу к Нинель не бросилась. Пока ведро с грязной водой в туалет отнесла, пока руки помыла, переоделась, то-сё. Думаю, дай загляну перед уходом. Мы все за эту девочку переживали, весь персонал. Захожу – а она с кровати свесилась, руку вперёд вытянула, будто показывает в тот самый угол. И дыхания нет. Я – за врачом, а он ушёл уже. Пока мы с поста в реанимацию позвонили, где круглосуточно врачи дежурят, пока оттуда прибежали – ничего уже сделать не могли. Права оказалась Нинель. Забрало её зло.

025. Наши дни. Екатеринбург

– Возвращайся в больницу, – выслушав Веронику, сказал Тимофей.

– Ты издеваешься? Я только что оттуда!

– Тебе нужно побывать в палате, в которой лежала Онищенко. И в процедурной, которую мыла Вяльцева.

– Ну, допустим. А дальше?

– Дальше надо понять, о каком фонаре говорила Вяльцева, и виден ли он из палаты Онищенко. Набери меня, когда будешь в палате.

– Бред какой-то, – проворчала Вероника. – Ладно, жди.

Сорок минут ушло на улаживание административных вопросов. В итоге Веронике выдали халат, бахилы и велели управиться до семи часов. После семи посторонних в больнице быть не должно. На улице к тому времени совсем стемнело.

Двое больных, лежащих в палате, где умерла Нинель, на Веронику уставились с интересом.

– Я журналистка. Пишу статью о старинных больничных традициях, – буркнула она.

Подошла к окну и набрала Тимофея.

– Я здесь.

– Включи камеру. Покажи мне то, что видно в окно.

Вероника включила. И на что тут смотреть? Вдоль фасада больницы – голые деревья, за ними – тёмная улица, по которой проезжают редкие автомобили. Фонари – обычные мачты, освещающие проезжую часть.

– Это современные фонари, – сказал Тимофей. – Сорок лет назад всё наверняка было иначе. Подойди ещё раз к Вяльцевой, уточни.

Вероника подошла. Медсестра задумалась. Подтвердила, что мачты поставили, когда ремонтировали дорогу, лет десять назад.

– А раньше как тут всё освещалось? Вы упоминали фонарь.

– Да они и стояли. Фонари, то есть. У главного входа, всего два. А улица вовсе не освещалась. В темноте, бывало, по зиме идёшь на работу – только и думаешь, как бы не упасть, ноги не поломать. Гололёд ведь кругом… А как нормальное освещение сделали, так фонари у входа убрали.

– Понятно. А где именно они находились?

Вероника и медсестра стояли у окна той самой процедурной.