И кто-то говорит слишком много — если уж даже вчерашняя крепостная знает или, по крайней мере, догадывается, что к чему. Газеты, разумеется, молчали — но информация просочилась по другим каналам. Разлетелась по столице — а может, и еще дальше.

Хриплый наверняка был бы доволен.

— Не знаю, — на всякий случай соврал я. — Вообще ничего в этом не понимаю — поэтому и спрашиваю. Кто они вообще такие?

— Ну… социал-демократы, радикалы. — Голос Настасьи звучал неуверенно — похоже, она сама не очень-то понимала значения слов, которые произносит. — Поэтому их запретили.

— Кто запретил?

— Правительство. — Настасья вдруг заговорила еще тише. — Государыня императрица… Кушай печенье, благородие!

Блюдце вдруг скользнуло ко мне по столу, едва не подпрыгнув. А ней поехала и чашка, в которую Настасья тут же принялась остервенело лить не успевшую толком вскипеть воду.

— Не хочешь говорить? — мягко спросил я. — Почему?

— Да потому что! — Чайник громыхнул об стол, щедро плеснув из носика на скатерть. — Тебе за это ничего не будет, а меня за одни разговоры эти…

Вместо слов Настасья вдруг сделала страшное лицо и провела себе пальцем по горлу.

Чик.

— Не придумывай, — проворчал я. — Никто тебя не тронет!

— Тронуть, может, и не тронут, — с явной неохотой признала Настасья. — А спросить за каждое слово могут. Вон, недавно у Сеньки-механика брата прямо с завода забрали. Черная “Волга” приехала — и все, поминай, как звали. Говорят, у него какую-то эту, как ее… гитацию нашли.

— Агитацию, — автоматически поправил я.

Черная “Волга”. Похоже, люди Багратиона еще не разучились работать быстро и беспощадно… только с теми ли они боролись?

— Потом еще аресты были, — вполголоса продолжила Настасья. — Домой приходили… даже к нашим, из мастерской — было на той неделе. Правда, не забрали, проверяли только.

— А сюда?

— Сюда — нет. Нам тут этих народовольцев твоих не нужно. Будто без них дел никаких нету… Машину под Новый год сдавать, а еще редуктор ставить надо. — Настасья явно старалась перевести тему. — Работы невпроворот, благородие.

— Насть, послушай. — Я чуть подался вперед. — Чего ты боишься? Думаешь, я тебя… сдам, что ли?

— Нет… нет, ну чего ты? — Настасья обхватила мою ладонь обеими руками. — Просто страшно, понимаешь? Одни беды от этих разговоров. Даже Иван Тимофеевич — и тот… Ой!

Видимо, этого она мне рассказывать не собиралась.

— Не бойся. — Я улыбнулся и чуть понизил голос. — Что за Иван Тимофеевич такой?

Настасья посмотрела на меня — осторожно и сердито. Но, видимо, сообразила, что я не отстану — и все-таки продолжила:

— Руку у него в станок затянуло на заводе. Так порезало, что еле живой остался. Должен был пенсию получить по увечью — не дали. — Настасья чуть нахмурилась. — Хозяин комиссию собрал какую-то — решили, дескать, сам виноват.

— Комиссию… — проворчал я. — Надо было в суд идти.

— Да толку от судов этих… Может, побоялся просто, не знаю. — Настасья пожала плечами. — Сам не рассказывал, а я спрашивать не стала. Говорит — мне семью кормить, внуков растить надо, а не по поверенным бегать.