Когда мы вышли на улицу, в нос тут же ударил запах завода и табачного дыма. Но какой-то выстуженный, подмерзший — похоже, ночь собиралась быть холодной. Я даже на мгновение пожалел, что не поддел под куртку что-то потеплее.

Но возвращаться, пожалуй, уже поздно. До клуба недалеко — за угол через улицу, даже меньше километра. Вряд ли успею замерзнуть… да даже если успею — уж точно найду способ не навредить здоровью.

Все-таки мы, Одаренные, покрепче обычных людей.

— Только не высовывайся, благородие, ладно? — негромко проговорила Настасья, чуть сильнее прихватывая меня под руку. — Если узнают — разговоров не оберешься… Тебе-то что, уехал и уехал, а мне тут жить. И ребятам моим из мастерской — тоже.

— Буду вести себя прилично, — пообещал я. — Тише воды, ниже травы.

Действительно — Настасью здесь, похоже, знали. И если не любили, то уж точно относились неплохо. Пока мы шли до соседней улицы, с ней здоровался чуть ли не каждый встречный. И молодые парни, ее ровесники, и взрослые мужики лет по сорок с чем-то кивали, махали руками, иногда негромко бормотали что-то приветственное — но подходить не подходили. То ли стеснялись, то ли…

— А ты тут, похоже, звезда, — улыбнулся я. — Со всеми дружишь.

— Ну, не со всеми, конечно. — В голосе Настасьи послышалось едва заметное недовольство. — Некоторые плюются, барыней за глаза называют. Но мало их… Так то тут народ хороший, честный. Знают, что работаю, а не за длинные ноги свое имею.

Забавно. В глазах части местных работяг вчерашняя крепостная сама стала чуть ли не какой-то помещицей из мелких нетитулованных дворян. Неведомо откуда взявшийся капитал, своя мастерская, знатные клиенты, наемные работники… Для кого-то этого оказалось достаточно, чтобы причислить Настасью к тем самым угнетателям, о которых так красиво распространялся Хриплый.

Но она, к счастью, не брала таких на работу — и не брала бы, даже будь у нее какие-то особенные проблемы с кадрами. Но проблем не было — местные выстраивались чуть ли не в очередь. Хотя бы потому, что платила им Настасья чуть ли не вдвое больше, чем на Путиловском — я сам подписывал отчетные ведомости.

— Здорово, конечно, благородие.

— Что именно? — уточнил я.

— Да так… Идем с тобой на танцы. — Настасья придвинулась чуть ближе и опустила голову мне на плечо. — В обычный клуб, как простые, без всей этой… мишуры. И расшаркиваться ни с кем не надо.

— Это точно, — рассмеялся я. — Тут за такое, наверное, могут и побить.

— Могут! — Настасья легонько толкнула меня локтем в бок. — Так что ты давай тут без этих, благородие.

До клуба мы добрались быстро, всего за несколько минут. Я сразу узнал его среди соседних домов — точно-таких же приземистых и громоздких, из темного, будто подкопченного кирпича, с торчащими вверх железными трубами. И вовсе не по наличию вывески: если она и была, то совсем крохотная и неприметная, где-нибудь на входной двери.

У которой толпились человек пятнадцать-двадцать. В основном парни лет по шестнадцать-двадцать с хвостиком, но попадались и девушки. Папиросами дымили все до единого — похоже, некурящая публика осталась внутри, чтобы не пропустить основное веселье. Судя по нестройным звукам, доносившимся и-за двери клуба, играла живая группа. Пусть не такая крутая и профессиональная, как у Гижицкой — но все-таки не запись с пластинки, выведенная в маломощный и дешевый усилитель.

Вообще, все это чем-то неуловимо напоминало “Кристалл”. Конечно, не экстерьером и богатством публики — по соседству я увидел всего две машины, одна из которых и вовсе оказалась таксомотором.