— Какие?

— Во-первых, после долгого голодания и обильного угощения на яхте она не могла еще обедать.

Нэнси улыбнулась и коснулась руки герцога.

— Ты оказался очень внимательным, Бак. Я никогда, не думала, что ты можешь быть таким деликатным и, сочувствующим чужим страданиям.

— Продолжай, о чем ты начала говорить, — сказал герцог, смущенный ее похвалой.

— По-моему, княжна смущена тем, что ей нечего надеть.

Он повернулся, чтобы взглянуть на Нэнси.

— Но я думал… — начал он.

— Да, конечно. Я предложила ей воспользоваться любым моим платьем. Она приняла только ночную рубашку и сказала, что будет носить то, что имеет.

Герцог с изумлением посмотрел на нее.

— Но как же… — начал он.

Он вспомнил ужасные лохмотья княжны во время ее приезда на яхту и при встрече в заброшенном доме.

— Она сейчас в своем платье, — сказала Нэнси, — которое, наверное, в каком-нибудь 1916 году было ужасно дорогим, но теперь оно изношено, заштопано и смотрится несколько странно. Но это — ее собственное платье.

— Этого и следовало ожидать, — задумчиво сказал герцог. — Тебе надо как-то уговорить ее, Нэнси.

— Я не знаю как, — ответила Нэнси. — Она твердо стоит на своем. «Вы очень добры, леди Рэдсток, — говорит она, — но вы должны понять, что за все эти годы я ничего не просила, не занимала и не крала и не намерена начинать теперь!»

Герцог, казалось, отнесся с некоторым недоверием к этим словам, и Нэнси сказала:

— Из того, что она рассказала мне, я поняла, что княжна, как и князь, выполняла какие-то работы за пропитание, которое они получали от крестьян, и это было до того, как им удалось вырваться из России.

— Какие работы?

— Она не сообщала подробностей, но я думаю, что княжна готовила и даже мыла полы для тех, кто нанимал ее, а князья работали в поле. Если ты посмотришь на руки князя Ивана, ты сразу поймешь, как он трудился, зарабатывая на хлеб.

Герцог облокотился на поручень и глядел в море.

Он размышлял о том, как русские сумели сохранить свои идеалы и принципы, которые покажутся абсурдными многим англичанам, да и наверняка другим народам. И все-таки невозможно не восхищаться их нежеланием опускаться до уровня обычных людей.

— Что же нам делать, Нэнси? — спросил он, и она поняла, что герцог все еще беспокоится о княжне.

— Я попытаюсь придумать что-нибудь, — пообещала она, — но это будет нелегко, и еще, Бак… Интонация, с которой она произнесла его имя, заставила герцога вопросительно взглянуть на нее.

Наступила пауза. Наконец Нэнси сказала:

— Надеюсь, ты понимаешь, что княжна не всегда будет выглядеть такой болезненной и изможденной и скоро станет по-прежнему очень красивой.

Герцог не отвечал.

Он подумал, что, несмотря на обещанные изумруды, Долли, увидев княжну, постарается сполна проявить свой характер.

Он любил сам управлять яхтой и, кроме того, находил там убежище и отдохновение от болтовни женщин, особенно Долли, которая превосходила в этом всех.

Она недовольно дулась во время обеда и была бы еще более неприветливой, если бы князь Иван не проявил свой шарм и обаяние.

Оба князя, несомненно, наслаждались цивилизованным окружением, в котором вновь оказались; они также оценили по достоинству замечательные яства и напитки, которых они столь долго были лишены.

Герцогу понравилось, что они не говорили о своих страданиях, однако о выпавших на их долю страшных испытаниях свидетельствовали и их худоба, и болезненный цвет лиц, и состояние натруженных рук.