Они были в одежде герцога, которая хотя и сидела на них мешковато, но вернула им прежний вид джентльменов. Князья с легкостью влились в общую компанию, словно никогда не знали ничего иного, кроме беззаботной и роскошной жизни.

Однако герцог остро ощущал отсутствие рядом с ними княжны Милицы.

Она была вполне здорова и могла присоединиться к ним, поэтому герцога беспокоило, что он не может уговорить ее пересилить себя и последовать примеру князей.

Он прикинул, что, пообедав вместе со своим отцом, она, как и Великий князь, несомненно, будет отдыхать.

Поэтому герцог дождался, когда в салоне был сервирован чай, а Долли сосредоточилась на игре в маджонг, и выскользнул из салона, как будто направлялся к себе в каюту.

У двери салона Долли окликнула его:

— Не оставляй нас, Бак. Я хочу танцевать, когда закончится игра.

— Я ненадолго, — ответил неопределенно герцог, — здесь и без меня хватает партнеров.

Так оно и было, хотя, как и подозревал герцог, князья предпочли отдохнуть, расположившись на комфортабельных диванах с английскими, французскими и турецкими газетами, и с головой ушли в чтение.

Когда князья не развлекали Долли и Нэнси, они засыпали герцога и Гарри вопросами о состоянии Европы, о социальной и политической ситуации после войны, интересовались всем тем, о чем долгое время не знали ничего.

«Откровенно говоря, — слышал герцог слова Гарри, — политики превратили мирное время в абсолютный хаос», — и он с грустью соглашался с этой истиной.

Сейчас герцога больше всего заботила княжна Милица, и, спускаясь к каюте Великого князя, он обдумывал, каким образом убедить ее пренебречь совершенно неуместной здесь гордостью.

Когда он подошел к каюте, Доукинс как раз выходил оттуда с подносом.

Он уступил дорогу герцогу, и тот вошел в каюту со словами:

— Надеюсь, ваше императорское высочество позволит мне навестить вас?

Великий князь, полулежавший в постели, опираясь на подушки, улыбнулся ему в ответ.

Княжна, сидевшая у кровати, встала и герцог не только не заметил приветствия в ее глазах, но столкнулся с прежним отчуждением на ее лице.

В него прокралось незнакомое доселе осознание того, что на свете может существовать женщина, способная его ненавидеть.

Он привык лишь к восхищенным взглядам женщин, которые стремились привлечь к себе его внимание.

Теперь же его будто окатили холодной водой, и он встретился с чем-то непонятным.

Он подошел к кровати.

— Надеюсь, ваше императорское высочество чувствует себя лучше.

— Я не могу выразить словами, какое это наслаждение, — ответил Великий князь, — спать на полотняных простынях и на удобном матрасе.

Герцог сел на стул, с которого только что встала княжна.

— Нечто подобное я испытал во время войны, — сказал он, — хотя мои переживания не были столь болезненными, как ваши. Тогда я понял, как мне не хватало тех мелочей жизни, которые я считал само собой разумеющимися, пока неожиданно не был их лишен.

Великий князь улыбнулся, и герцог обернулся к княжне:

— Надеюсь, ваша светлость, у вас есть все, что вам требуется?

— Все, — ответила она тихим голосом.

Герцог смотрел на ее ветхое платье, о котором рассказывала Нэнси. Оно было изношено до дыр, штопано-перештопанного, некогда темно-синий цвет стал каким-то тускло-серым.

Платье было незатейливое, с белым воротничком, доходило до самых пят, а талию охватывал широкий пояс.

Герцог вдруг понял, что платье было сшито для очень юной леди, ведь княжне исполнилось всего тринадцать лет, когда началась революция.

Один из князей упомянул, что она была всего лишь на год старше царевича, а значит, теперь ей двадцатью лет.