Выражение лица Рэйвен смягчилось, когда она заметила Сэйбл, которая, расправив юбки на траве, сидела под ветвями каштана. Дочь поглаживала шелковистые уши щенка, забравшегося к ней на колени; ее голова была низко наклонена, но под низко опущенными полями соломенной шляпы дочери было видно ее лицо – она улыбалась, и ямочки обозначились на ее щеках.

При виде улыбки девушки у графини стало теплее на душе. Слишком часто после ее недавнего возвращения из Танжера она замечала, что дочь молча грустит. У Рэйвен защемило сердце при воспоминании о том, что переживала дочь, пока ее родители находились в блаженном неведении. Рэйвен не могла забыть об охватившем ее ужасе и неистовой ярости Чарльза, когда по возвращении детей из Африки Эдвард рассказал родителям правду о несчастье, приключившемся с Сэйбл.

Суровым тоном, какого Рэйвен еще не знала у мужа, граф потребовал объяснений, почему сын ничего не сообщил ему, как только это произошло. Эдвард гордо расправил плечи, и в тот момент Рэйвен впервые поняла, как ее старший сын похож на Чарльза. Он совершенно спокойно заявил, что таково было его решение, поскольку он посчитал, что Сэйбл попала под опеку сэра Моргана Кэри, которого все они прекрасно знают и которому доверяют. А учитывая состояние прикованного к постели отца, Эдвард решил умолчать о случившемся, – ведь на борту корабля сэра Моргана сестра находилась в полной безопасности.

– Я ведь знаю, что иначе ты обязательно отправился бы за ней, отец! – мрачно заключил он. – И вполне возможно, что, встав с постели раньше предписания врача, еще сильнее повредил бы позвоночник!

Графу пришлось признать, что сын прав, и хотя выражение лица сэра Чарльза оставалось суровым, Рэйвен заметила в его глазах цвета морской волны блеск, свидетельствовавший о восхищении поступком сына. Гнев графа, кроме того, в определенной степени остудило присутствие Дмитрия, и Рэйвен очень жалела, что Дмитрий и Флер так быстро уехали от них на Барбадос.

Новый взрыв неудержимого смеха на лужайке заставил графиню отвлечься от этих размышлений. Выглянув в окно, она увидела, как ее младшенький пытается отбиться от наседающих на него щенков – те изо всех сил старались облизать его своими розовыми язычками. Неожиданно он вскочил и с радостным криком помчался через лужайку – к ним шли Чарльз и Эдвард. Строгая мать – сука Дайна, оставив хозяина, начала загонять своих отпрысков в конюшню, где Сэм устроил для них убежище в пустом стойле. Лишь самый маленький щенок отказался подчиниться, не желая расстраивать свою новую хозяйку, на коленях которой он блаженно разлегся, закрыв глаза и подставив животик теплым лучам солнца и ласкающей его руке девушки.

Дайна сунулась было к нему длинной белой мордой, но затем вернулась к остальным малышам, по-видимому, доверив Сэйбл заботу о сыне. Сэйбл и оба ее брата рассмеялись, наблюдая за поведением благородной собаки. «Как славно, что Сэйбл вновь улыбается!» – подумала графиня. Она перевела взгляд на мужа, который, запрокинув голову назад, тоже расхохотался.

Но мягкие губы леди вдруг вновь крепко сжались: она подумала о том, как, должно быть, страдала дочь, уверовав в то, что родители пообещали выдать ее за Моргана Кэри. Это ужасное недоразумение все еще продолжало терзать сердце матери. Если бы Дэнни понимала, что она натворила, придумав эту нелепость в разговоре с Уайклифом Блэкберном! И если бы Сэйбл решилась поговорить с ними на эту тему, переступив гордыню, присущую всем Сен-Жерменам, до отъезда с Недом в Марокко! Рэйвен содрогнулась при мысли о том, что ее нежная дочь пережила из-за этого недоразумения.

– О чем ты размышляешь, любовь моя?

Ощутив теплое дыхание Чарльза на щеке, Рэйвен вздрогнула.