Гавелины двинулись в обход, их задача — убрать охрану и второго, если проснется. Главную цель Лава взял на себя.

В полной тишине он дождался, когда за спиной дремлющего охранника мелькнула черная тень, и бесшумно пополз к костру. В отсвете пламени блеснул нож, и Лава уже приготовился к броску, но занесенный клинок вдруг замер. Остановилась рука гавелина, сард застыл с распахнутыми в ужасе глазами.

Не сразу осознав, в чем дело, первое, что подумал венд: «Почему нет крика?», — и только потом увидел, что мир вокруг изменился. Посерел, что ли. Исчезла плотность ночной темноты, исчезла желтизна огня, и даже земля под ним стала какой-то блеклой и вязкой.

«Чертовщина!» — пронеслось у Лавы в голове, когда он понял, что дым больше не поднимается к небу и в воздухе нет ни единого звука: ни потрескивания дров, ни храпа спящих — ничего. Напрягшиеся для рывка мышцы требовали действия, но Лава не двинулся с места. Интуитивно он уже понял, в чем дело, и, не сводя глаз с лежащего колдуна, лишь ждал подтверждения своей догадке.

Словно услышав его мысли, колдун приподнялся и, повернувшись, посмотрел венду в глаза. Этот взгляд заставил вздрогнуть даже видавшего виды Лаву. Пустые глазницы на обтянутом высохшей кожей лице горели бездонной гипнотизирующей чернотой.

«Ждал, значит! — екнуло у венда. — Ждал, что я приду за ним». Только сейчас он заметил, что тело колдуна как лежало, так и продолжило лежать на земле. Его взгляд метнулся от встающего на ноги чудовища к спящему шейху, и Лава в момент осознавал, что навстречу ему движется не человек.

Венд попытался встать, и только сейчас понял, что его тело замерло также, как и все остальное, а в сером мире живет только его разум. «Мое сознание здесь, в мире смерти, а тело осталось там, за чертой, — мелькнула встревоженная мысль. — Сознание само себя не защитит, а у нашего „друга“ явно дурные намерения».

Подтверждая опасения, из складок серого бурнуса вынырнула иссохшая рука. Длинные пальцы с поломанными гнилыми ногтями сомкнулись на рукояти каменного, отливающего черными гранями клинка.

Лава не был бы самим собой, если бы даже в такой ситуации не отметил: «В этом сером мире только две черные вещи — глаза этого монстра и лезвие ножа. Интересно, есть ли между ними какая-то связь?» Еще одна попытка двинуть рукой ни к чему не привела, но зато вспомнилась башня Ура: «Тогда я перешел черту, и вот мне награда — я смогу увидеть момент своей смерти. Спасибо!»

Самоирония ему всегда помогала собраться.

«Что было тогда? — Память лихорадочно восстанавливала момент за моментом. — Я перешел черту и увидел тень искалеченного старика, ведущего Сороку к двери. Тогда мое тело мне подчинялось, но призрак сам не мог поднять засов, а сейчас я не могу пошевелиться, зато жутковатый двойник колдуна держит в руке вполне материальный нож. Значит, это не призрак. Эта сущность вполне себе живая, и, судя по тому, что совершенно не торопится, думает, что я ее не вижу и ничего не смогу ей противопоставить. А что в действительности? Смогу? Мне самому очень хотелось бы знать».

На миг чудовище остановилось, и склонившаяся набок голова уставилась на Лаву черными дырами глазниц. Оно словно почувствовало опасность и прощупывало темную ауру венда, оценивая ее силу. Несколько мгновений, и вид неподвижно замершего тела победил сомнения. Чудовище вновь двинулось вперед, прижав руку с оружием к груди, как исполняющий жертвоприношение жрец.

В памяти Лавы вдруг всплыл маленький мальчик и стоящая напротив седая женщина.

— Я не понимаю, Лирина, чего ты требуешь от меня? — Паренек обиженно надул губы.