- Прежде всего это значит, - улыбнулся Чень, - что ты обо всех должен знать все, а о тебе никто ничего знать не должен.

- Но ведь ваш бизнес не просто страшный, - Раджан с вызовом посмотрел на Лайона-старшего. - Ваш бизнес чудовищный. И об этом надо не говорить, а кричать.

- Что вы знаете о моем бизнесе, чтобы выносить о нем такое категоричное суждение? - спросил Лайон-старший спокойно. Лишь на мгновение его глаза сузились. На одно мгновение.

- Он залетел по ошибке в "ясли", а потом на "лежбище", просипел Чень.

- И что же? - впервые за все время улыбнулся Лайон-старший. - Что столь чудовищного обнаружили вы там, господин Раджан-младший?

Наступило довольно долгое молчание. - По-вашему, может, и впрямь, естественно, - с трудом подавляя гнев, дрожавшим голосом произнес Раджан, что семи-девятилетние девочки ложатся в постель с мужчинами ради ваших мерзких прибылей? Может быть, ваши "лежбища" являют собой вершину прогресса человечества, и живые трупы, которых вы пичкаете сердобольно дешевыми наркотиками, служат каким-то высшим, недоступным моему пониманию, целям человечества?

Он тяжело дышал, думал: "Сумасшедший район! Сумасшедшие люди! Сумасшедший бизнес! Лайф из шит, дэм ит!"* (* - Дерьмовая жизнь, будь она проклята (англ.)

В комнате вновь воцарилось долгое молчание...

- Мой отец, - заговорил, наконец, Лайон-старший, - был нищим, больным негром. Знаете, чем он кормил из года в год нашу многочисленную семью? Весь Манхэттен был разделен на небольшие участки, в каждом - по нескольку домов. В "своих" домах он собирал отбросы по помойкам. Эти отбросы и были нашими ужинами, обедами, завтраками, нашей обычной и праздничной едой. А умер, вообразите, от радости. Мне посчастливилось в свое время получить стипендию в Колумбийском университете, и вот на домашней вечеринке по поводу завершения моей учебы он встал, чтобы сказать свое родительское слово. И упал бездыханный. А сказать ему было чего. "Грех белого, говаривал он, белый. Грех черного - черный. Проступок белого - шалость, проступок черного - деяние адово". А что, разве не так? В Гарлеме все страшнее, грязнее, ужаснее, чем в любом белом районе. Что, там нет детской проституции или торговли наркотиками?

- Есть. Все есть. Только там этим бизнесом занимаются белые, а потому он и выглядит благопристойно, - просипел Чень.

- А скольким людям мы не даем умереть с голоду? - спросил Агриппа. И кто сказал, что у проститутки менее почетный заработок, чем у сенатора? Он посылает молодежь за моря и океаны - сражаться и умирать, а она... она дарит каждого желающего и кредитоспособного любовью и лаской.

- Господин Лайон-старший обеспечивает работой, - Чень посмотрел в папку, которую он достал из скрытого стенного шкафа, - восемнадцать тысяч семьсот тридцать два человека. - Это же целая армия! - изумился Раджан.

- А он и есть полководец, - подтвердил Агриппа. - Главнокомандующий, король!

- Дома любви, игорные центры, тотализатор, сеть "распыления порошочков", "синдикаты" экспроприаторов"... Всего не перечислишь, задумчиво проговорил Лайон-старший. И, словно спохватившись, зловещим тоном, от которого Раджан вздрогнул, заметил:

- Это, и вообще все, что вы слышали от нас, - он показал пальцем на Ченя, Агриппу, прикоснулся ладонью к своей груди, - не подлежит огласке. Ведь так?

"Благотворители своих черных братьев и сестер, их отцов и матерей, их детей и внуков, - с горечью думал Раджан. - Пожалуй, с неменьшим основанием можно назвать сердечным благодетелем того, кто вышибает ящик из-под ног приговоренного к повешению". Он вспомнил, как Рей Спенсер рассказал ему о рядовом деле Лайона-старшего, об обычной афере, каких много.