Корзинка с пирогами упала на придорожную траву.

* * *

Петербургское чиновничество в ту зиму словно помешалось на гитарах и романсах. Молодежь только ими и бредила. Большие и маленькие, дамские, украшенные алыми, бордовыми, пурпурными, огненными бантами гитары выглядывали изо всех углов, уверенно держали равновесие на подоконниках, нежились в креслах гостиных, красовались единственной роскошью на ободранных стенах дешевых съемных квартир, и когда господа офицеры, кинув клич «К цыганам!», валились с хохотом в сани, непременно чья-то рука возносила ввысь, к царственному ночному небу, спасенную от кучи-малы гитару, и летели по ветру распустившиеся ленты…

Потому и Коля в трудную жизненную минуту сидел на продавленном полосатом диване, взъерошенный и расхристанный, имея перед собой на столе ополовиненный стакан водки, тарелку с колбасой и огурцом, толстую свечу в медном, давно не чищенном подсвечнике, а в руке — старинную гитару.

Напротив стоял сослуживец, Митя Ведерников, в расстегнутой шинели, припомаженный и даже, кажется, подрумяненный. Он имел вид человека, залетевшего игривым мотыльком на одну краткую минутку, и вечерней своей мотыльковостью явно гордился. Не так уж часто она случалась, а все больше было сиденье в присутствии, составление и переписывание хитросплетенных записок, докладов, циркуляров и отношений, иные из которых приходилось для скорости брать на дом.

— Пошел бы ты, право, чем так сидеть, к Анне Матвеевне, — говорил не в меру молодцеватый сослуживец. — Она все об тебе интересуется, уж такая настойчивая, право! И пошел бы. И было бы все, как у людей. Буфет там, ростбиф, шампанское, дамы, барышни, кадриль с котильоном. А то еще Овсовы маскарад затевают. Взял напрокат в театре домино с маской — и вот ты уже Мефистофель!

Постаравшись соорудить из скромного своего голоска бас, сослуживец вдруг запел: «На земле весь род людской!», но запел до того фальшиво, что Коля замахал на него рукой.

— Садись, Мефистофель, — сказал. — Я Антипку еще за бутыльментом пошлю. На что тебе Анна Матвеевна? Белила одни, весом в полпуда, и кудерьки из лавки, пищит, как институтка, а сама только и промышляет насчет женихов.

— С ее приданым жених нужен, — подумав и сев, вдруг объявил Ведерников. — С бабьим присмотром и самое хорошее имение дохода не даст. Она это очень хорошо понимает. А у нее в Орловской губернии две тысячи десятин. Пошел бы, право? Она от твоей гитары тает, ну как вот эта свечка…

— Сегодня у нас что?

— Ну, ты, брат, допился! — с восхищением воскликнул сослуживец. — Пятое января, вот что, самые святки!

— Пятое? Афиша где?

И, к большому удивлению сослуживца, Коля отставил гитару, пошел копаться в бумажных рулончиках за шкафом и один из них развернул.

— У расклейщика покупаю, — объяснил он. — Пятое. Вот. Я заранее пометил. Спасибо, брат, что напомнил. «Немая из Портичи», «Жизнь за царя», так… Вот! «Маргарита», сочинение господина Гуно! Сегодня, сейчас!

— Ну так, может, в театр стопы направим? Успеем ко второму акту, — Ведерников, натура добрая и отзывчивая, хотел изъять сослуживца из этой темной комнаты, располагающей исключительно к водке с огурцом, встряхнуть его, развлечь, втравить в мимолетное амурное приключение. Бутыльмент хорош в свою пору, но и без барышень тоже невозможно.

— Незачем, Митя. Решительно незачем. Знаешь ли? Я и сейчас в театре…

— Душой, что ли?

— Душой… Я счастлив, что не поступил по-свински, Митя. Я счастлив, что не встал ей поперек пути, что не восстановил против нее всю родню, что ее не повели насильно под венец! Да! Счастлив! И теперь, когда она выходит на сцену, я, Митя, я… Мне даже незачем брать билет, тем более, что с моим жалованием это будет исключительно билет на галерку… Она поет Маргариту, и я знаю, шаг за шагом и нота за нотой, все, что происходит на сцене, я вижу, я слышу, и тут…

Коля схватил стакан и решительно допил водку.