Далия Трускиновская. Гори, гори!..
— Магия буквальна, мой юный друг, — сказал Викентий Карпович, — и не нужно прятаться за эти самые образы. Образы вы придумали сравнительно недавно, милостивый государь, и вам кажется, будто сей словесный пассаж имеет исключительно лингвистическое значение. — Языковедческое, — поправил юный друг, которому, впрочем, было уже более двадцати пяти. И подлил сливок в свой крепкий чай по-английски. Они втроем сидели на веранде — как бишь ее, крыльцо, гульбище? — за плетеным столиком и наслаждались чаем, домашним печеньем и вареньями семи сортов в хрустальных вазочках. Летний вечер был тих до полной отрешенности, и даже голоса ребятишек, что-то пытавшихся поделить за сараями, и мычание коров, идущих с выгона, и птичьи вскрики не нарушали безмятежности, а казались необходимой ее составной частью. — Пусть так. Я знаю, вы с Верочкой ходили в деревню записывать бредни старой Козлихи. Но все сии причитания и угрозы, над которыми вы проливали слезы умиления, находя в них художественные достоинства, есть на деле грозная и древняя магия. Вы полагаете, что, коли обманутая девка шлет черную змею обвиться вокруг сердца своего соблазнителя, то змея и сердце существуют лишь в воображении озлобленной девки? Ничуть! Змея не менее реальна… — Вещественна, — совсем тихо произнес юный друг, а невеста его, Верочка, кивнула. Они предпочитали обходиться без заимствованных у Запада слов, в простоте своей полностью полагаясь на словарь, составленный господином Далем. А открылось, кстати говоря, что господин Даль в порыве благородного заблуждения немало слов сам на древнерусский манер, то бишь образец, сочинил, и по этому поводу были у него некоторые неприятности. — Сколь вещественно сердце соблазнителя, столь же вещественна и змея, только все сии события происходят как бы на ином плане, в мире, где имеются проекции и девки, и деревенского донжуана, и всего их окружения. А совершившееся в проекции оказывает влияние на действительность. Верочка настороженно взглянула на жениха — слово было незнакомое. — Это из математики, — шепнул жених. — При чем же тут математика, Коля? Викентий Карпович усмехнулся. С высоты почтенных лет, а родился он столь удачно, что был благодаря маменькиным связям при дворе крещен самим достопамятным господином Зубовым в тысяча семьсот девяносто втором году, еще он мог и посмеяться над этой чересчур серьезной молодежью, имеющей устремления и идеалы, но пока еще не нажившей своего собственного разума. — Я знаю, каких страстей наговорили вам бабы про старую Козлиху. Стоит ей пошептать, побормотать, сдвигая брови, как тут же у соседской коровы молоко пропадет, или на огороде объявится убыток, или… ну, я уж не знаю, какие там еще за старой дурой числятся грехи. Я сам несколько лет назад из любопытства беседовал с ней и даже кое-что записывал, могу поделиться, коли ту тетрадь Глафира моя не пустила на растопку. Но тут есть одна тонкость… Викентий Карпович поднял палец. — И что же за тонкость, дядя? — спросила Верочка. — Козлиха, как всякая безграмотная баба, в молодости заучила свои заговоры и причеты с голоса. И та бабка, от которой ей сие имущество досталось, тоже с голоса заучила. Возможно, деревенским колдовкам и ворожейкам удалось более или менее точно передать словесную часть своих заклинаний. Но полностью был утрачен музыкальный лад! Юный друг достал хронометр. — Простите, Викентий Карпович, нам с Верочкой еще возвращаться, мне бы не хотелось идти с ней в темноте через лес, Верочка пугается… — Ах, Коля, когда же я пугалась?! Это ты что-то совсем несообразное сказал. И что ты называешь лесом? Борщовскую рощицу? Там только птицы и водятся! — возмутилась Верочка и тоже встала. |
