— Коли не хочешь идти к Анне Матвеевне, так я сам пойду, — сердито сказал Ведерников. Сослуживец опять запил, и кому-то придется выгораживать его перед начальством.

— Нет, ты слушай, слушай! Ты мне друг, Митя, только тебе одному и скажу! И тут я замираю, жизнь во мне прекращается, и только одна мысль существует — милая, милая Верочка, моя душа сейчас с тобой, если тебе не хватит силы — вот моя сила, путь только твой голос взлетает, а я, если нужно, лягу тебе под ноги… Старик был прав — на ином, на высшем плане имеется проекция — и моя, и Верочкина, и ее голоса, который веществен не менее, чем все остальное… Там я лежу у нее под ногами и она возвышается над всеми, и блистает нестерпимым блеском!

— Да ты, брат, поэт… — Ведерников начал отступать к двери.

— Она — звезда моя! И всю свою жизнь я ей, моей звезде отдал… и отдаю ежедневно, понимаешь, Митя? Старик совсем помешался на ундинах и сильфах, он мне поклялся, что у него в хрустальном флаконе жила сильфида… Но насчет вибраций он был прав! Я недавно это понял, вот, слушай! Сейчас у нее трудная сцена — сперва баллада о Фульском короле, ну, это несложно, потом безумный вальс, алегретто, помнишь, когда она открывает ларчик с дьявольским жемчугом? Ей сейчас потребуется моя помощь, ты только молчи и слушай…

— Ты собрался петь арию Маргариты? — осведомился пораженный пьяной причудой Митя.

Но Коля только рукой махнул.

Он устроил на коленях гитару, тронул струны с такой нежностью, что его уже заметно опухшее лицо вновь стало тонким и юным. И он запел голосом, которого Митя за ним не знал. Не тем приятным в дамским обществе куцым баритончиком, удобным для исполнения водевильных новинок, а каким-то иным, глубоким и сильным, проникающим в душу омывающим ее, словно легкое текучее пламя…

— Гори, гори, моя звезда! — пропел Коля. — Звезда любви приветная… Ты у меня одна заветная… Другой не будь хоть никогда…

Митя прекрасно знал этот романс и сам исполнял его, особенно когда была возможность исполнить с намеком, бросая страстные взоры в нужную сторону. Но так — ему никогда в жизни не удавалось.

Это был доподлинно голос иного мира…

— Умру ли я — ты над могилою гори, сияй, моя звезда… — эти слова Коля пропел дважды.

Митя молча покивал.

Сейчас произошло нечто, чего объяснить он не мог. Формальных признаков чуда не было — и все же оно совершилось.

Коля резко провел пальцами по струнам.

— А она и не знает, откуда столько блеска в ее колоратурных пассажах… А это все я, я, я… Вот почему она — звезда… Послушай, на что тебе Анна Матвеевна? Оставайся, я за бутыльментом пошлю, право, оставайся…

* * *

— Верочка, голубушка! — кричала, пробиваясь к ней с шалью, Наташа. Услышав, Верочка подпрыгнула, взмахнув рукой, совсем как гимназистка, и поклонники расступились, пропуская сестру.

— Накинь, просквозит!

— Да что ты, не надо! — Верочка увернулась от шали. — Мне жарко, а тут ты с этим одеялом!

— Сквозняки же! — чуть не плакала Наташа.

Сквозняки за кулисами были настолько привычны, что, пропади они вдруг, весь здешний народ, от генерала при звездах, поклонника балетных ножек, до самой разнесчастной фигурантки из миманса, ощутили бы досадную неловкость.

— Господа, господа! Не задерживайте ее здесь, ей нельзя! — Наташа приникла к старому знакомцу, тайному советнику Липинскому, который имел на Верочку серьезные виды. — Андрей Евгеньевич, да хоть вы скажите! У нее слабое здоровье! Она вся разгоряченная, и этот сквозняк!.