Сквозняки за кулисами были настолько привычны, что, пропади они вдруг, весь здешний народ, от генерала при звездах, поклонника балетных ножек, до самой разнесчастной фигурантки из миманса, ощутили бы досадную неловкость.

— Господа, господа! Не задерживайте ее здесь, ей нельзя! — Наташа приникла к старому знакомцу, тайному советнику Липинскому, который имел на Верочку серьезные виды. — Андрей Евгеньевич, да хоть вы скажите! У нее слабое здоровье! Она вся разгоряченная, и этот сквозняк!..

Но Верочка не желала покидать мужское общество.

— Вы пели бесподобно! Лучшей Маргариты не бывало на этой сцене! Государь император изволил отметить!.. Сцена с жемчугом!..

— Господа, от кого пармские фиалки? — перебила Верочка. — Мои любимые!

Мимо как раз несли со сцены корзины с цветами. Верочка вырвалась из круга поклонников, подбежала к служителю Степану, выхватила из фиалок карточку.

— Так и знала — вы, Касьянов! Вы всегда умеете угадать!

— Наверху вас ждет еще сюрприз, — сказал, подкручивая ус, жандармский полковник Касьянов. Сюрприз этот был уже всем известен — портрет Верочки в костюме Маргариты, в этом узком шнурованном корсаже, с рукавчиками буфом, с обрамляющими лицо кружевами, с большим медальоном на шее, точь-в-точь как тот, который она сейчас поправила. Только пепельные волосы, что по роли были заплетены в косы, а к последнему действию, к сцене в тюрьме, распущены, художник изобразил собранными в модную прическу.

Разумеется, и сюрприз привел Верочку в восхищение, и вынутая из корзинки с чайными розами продолговатая коробочка — купленное в складчину по подписке обожателями с галерки ожерелье-ривьера.

Наконец они с Наташей временно остались одни. Внизу, у служебного входа, ждали роскошные, с единственной на весь Петербург полостью из белого медведя, сани Касьянова, получившего на этот вечер право катать и развлекать певицу. А также еще вереница саней, готовых вытянуться в летящую кавалькаду.

— Тебе плохо, сиди, я тебя разую… — Наташа волновалась, ей очень не нравился румянец младшей сестры.

— Нет, ничуть, перестань, я никогда еще не была так энергична…

И Верочка замолчала — прошли те дни, когда всякому слову искали соответствия в русском языке.

Горничная Маша поднесла чулки и туфли.

— Погоди, погоди, не надо, — отстранила ее Верочка. — Я вся горю…

— Опять?

— Это пройдет…

Но не проходило. Наташа, приоткрыв рот, смотрела, как сестра медленно клонится со стула. И вдруг увидела пламя…

Легкое розовое пламя гуляло по лицу Верочки, и лицо наливалось блеском, и от него шли лучи.

— Господи, да что же это?! — Наташа хотела кинуться к сестре, сбить руками язычки ласкового огня, но они сделались длинными, острыми, и каждый — с ложбинкой, как клинок, они побелели, смотреть на них стало невыносимо. Горничная же, отшатнувшись, закусила кулачок.

— Маша, принеси водички… — расслабленным голосом попросила Верочка. — Что вы так на меня глядите? Маша, платье приготовь, Касьянов обещался свезти нас в ресторан, там стол уже накрыт… Наташа, одевайся! И непременно я должна быть в ривьере и с тем браслетом, что из шкатулки государыни, это такая честь, Наташенька, а ведь мне еще и тридцати нет, а такая честь…

Голос угасал, а сияние становилось все острее.

И в тот миг, когда Наташа наконец закричала, хрупкая фигурка сестры совершенно растаяла в бело-огненном пятне.

Тут же огонь иссяк, опал, словно у него не стало больше пищи.

На стуле осталось серое рубище Маргариты из последнего акта, поверх лежал сверкающий камнями медальон.