Ди Крий рассеянно‑небрежно поднял руку, чтобы поправить прядь волос, но почему‑то движение выглядело как приветствие или, быть может, салют, странно формальный даже в этой обстановке.

И тихое, не слышное никому, кроме мастера этой стихии, шипение воздуха, сквозь зубы выпущенного королевой. Тэйон очень постарался не взглянуть на Таш. И всем телом почувствовал, как она не взглянула на него в ответ. Потому что однажды, и только однажды, он сталкивался с тем, чтобы женщина так реагировала на Река ди Крия. Не с восхищением, которое, скорее всего, заподозрят те немногие, кто что‑то заметит. Нет, в судорожном вздохе Шаэ была холодная ярость и еще более леденящий страх. Чего в нем не было совершенно точно, так это и следа восторга.

Что тут, во имя всех стихий, происходит?

Ди Эверо, успевший за время короткого обмена принять подобающе величественную позу, формально ответил:

– Совет примет госпожу посла.

«По крайней мере у них хватило ума не тянуть с этим», – отстранение подумал Тэйон. Тяжелые двустворчатые двери распахнулись едва ли не до того, как глава Совета закончил свою речь, и на пороге застыла сухая, хрупкая фигура посла империи Кей.

Госпожа Ла Ши Тара изящным движением подобрала свои просторные тяжелые одежды и скользнула по темным мраморным плитам, тихая и грациозная, точно птица.

Не в первый раз Тэйон не смог не восхититься женщиной, которую император выбрал быть своим послом среди ненавистных и безумных магов.

Она пришла одна. Ни посольской стражи, ни атташе, ни помощников. Только одинокая женщина в многослойном придворном халате, с волосами, поднятыми в высокую и сложную прическу. Казалось, шелест шелковых подолов был единственным звуком, отражавшимся от стен зала.

Ей должно было быть страшно. Тэйон хорошо представлял, каково это: огромный зал, широкими асимметричными ступенями поднимающийся к стенам. И, возвышаясь над ней со всех сторон, окружая ее со всех сторон: окутанные сумраком фигуры, застывшие в неподвижном молчании Жуткие. Оскверненные. Буквально источающие глухую, неприкрытую ненависть. Существа, любое из которых могло уничтожить ее одной мыслью. Безумные и неконтролируемые в своем гневе.

Те самые существа, которые всего несколько дней назад слушали, как пьяный вдрызг Тэйон Алория поливал госпожу посла площадной бранью. И излучали тихое одобрение всему, что он скажет.

Кейлонгцы жили дольше обычных людей, даже магов. Женщина, на лице которой столь ясно отражался ее возраст, должна была прожить не одно столетие. И не два. Быть может, эти богатые событиями нелегкие столетия и дали ей силы. А может, сборище разряженных магов просто не произвело своего обычного впечатления. Ла Ши Тара поднялась по многоступенчатой лестнице, расправив плечи и спокойно, без вызова подняв голову. Ночной бабочкой скользнула по темным плитам, мимо взмывающих в небо колонн и захватывающе прекрасных линий.

Совет выплыл из тьмы, одновременно пугающе близкий и будто парящий на недоступной вышине. Вытянувшиеся двумя дугами кресла, в которых сидели потусторонне прекрасные и нечеловечески могущественные существа, за маской ледяной неподвижности прятавшие страх и ярость. И тем не менее язык тела пожилой кейлонгки говорил лишь об исполненной холодного презрения точности, с которой та выполнила все требования протокола. Кейлонгского, разумеется.

Вот она поднялась на последние ступени, скользнула вперед почти танцевальным движением. Застыла на мгновение в открытой точке подковы, точно посередине между премьер‑министром и мастером битвы. С достоинством опустилась в глубоком реверансе, искусно разметав по мраморным плитам длинные полы своего халата и рукавов. И почему‑то вдруг показалось, что все это: и подавляющий зал, и напыщенность застывших в угрожающем молчании фигур – нарочиты, нелепы и кажутся безмерно... детскими, что ли. Перед опирающейся на подлинную веру и духовную целостность культуры древней империи потуги на грандиозность, подкрепленные пустыми иллюзиями и магическими подпорками, выглядели несуразными.