– Вы, должно быть, ошиблись поворотом, – приязненно заметил он, не обращаясь ни к кому конкретно.

У мага земли хватило совести выглядеть пристыженным. А вот костлявый магистр духа только еще крепче сжал свои и без того тонкие губы. Ответил, как ни странно, капитан конвоя, на воротнике которого, впрочем, поблескивал знак слушателя Академии (выпуск без диплома), факультет вод, что характерно.

– Мои извинения, магистр, но приказы Совета были предельно четкими.

Тэйон продолжал улыбаться, чувствуя, как нагревается на пальце кольцо‑печать. Следовало ли слова «приказы Совета» в данном случае смело заменить на «приказы главы Совета»? Ди Эверо вполне мог ухватиться за случай отыграться на старом враге. Магистр Алория взвесил варианты и почти мгновенно отказался от идеи высказать все, что он думает по поводу права милорда ректора отдавать какие бы то ни было приказы. Те же соображения, которые не позволяли открыто бунтовать против Шаэ, были в силе и здесь: город должен сохранять единство. Хотя бы декоративное. Никаких поползновений против верховной власти в ближайшие девять дней. Пока не случится то, чего так отчаянно ждала королева. Чем бы это ни было.

Что ж. Когда не можешь призвать к ответу власть предержащих, дави на исполнителей.

– И что же это за приказы? – спросил Тэйон все с той же безупречной вежливостью, от которой волосы на затылке Таш встали бы дыбом. И с нотками сдерживаемого урагана в голосе: – Какие приказы позволяют поставить под сомнение мое слово?

Ему даже не пришлось играть, изображая заливающее глаза расплавленным янтарем остервенение. Нанесено было действительно серьезное оскорбление.

В городе, где тех, кто не обладал хоть какими‑то магическими способностями, считали в лучшем случае неполноценным меньшинством, проблема содержания арестованных стояла достаточно остро. Традиционно используемые в подобных целях крепкие стены и прочные оковы слишком часто оказывались печально неадекватными. Проблема несколько облегчалась тем, что основными мерами пресечения в Лаэссэ были смертная казнь, штрафы и изгнание, так что надолго арестованные в темницах не задерживались. Однако пусть и короткое время, но их все‑таки требовалось удерживать от побега.

Обычно для этого использовались камеры, в стены которых встраивалась соответствующая магическая защита. Ну а для тех немногих, кто был достаточно силен и мотивирован, чтобы защиту взломать, существовал другой способ.

И пытки кейлонгской инквизиции по сравнению с ним казались не самым худшим времяпровождением.

Шеренизовые каменные мешки, также известные, как Слезы Наутики, Отчаяние Магов или просто душилки, были печально знамениты. Слава о них, приглушенная, но от этого еще более зловещая, гремела достаточно, чтобы душилки использовались скорее как орудие устрашения, нежели по прямому назначению. И существование подобного орудия было не последней из причин, по которым даже ди Эверо не решался серьезно раздражать всегда таких спокойных и устойчивых магов земли.

Тюремные камеры из цельного камня были не так уж ужасны: сравнительно просторные, сухие, с приличным освещением и вентиляцией. У них был лишь один недостаток: пористый материал, из которого в этих покоях были сделаны не только пол и стены, но даже мебель, поглощали магию. Нет, не так. Он впитывал магию. Он вытягивал ее из любого объекта, оказавшегося в поле действия, присасывался, точно пиявка, к любому источнику экстрасенсорной энергии и тянул, тянул, тянул силу вместе с воспоминаниями, эмоциями, волей – любой психической субстанцией, которая окажется достаточно тесно связана с магической силой. Человек, не обладающий даже зачатками дара, и не заметил бы, что с окружающими его стенами что‑то не в порядке. Тот же, кто имел магический талант, но не знал, как им пользоваться, провел бы наполненную кошмарами и бредом ночь и наутро проснулся бы, навсегда лишенный своих латентных способностей, но, за исключением этого, не пострадавший.