Его магическое восприятие было цело. Он все еще чувствовал ветер, он видел, слышал свою стихию, ощущал движение воздуха кожей и костями. Могущественные защитные силы, его собственной кровью впаянные в эти стены, были открыты взгляду, тонкие воздушные нити, протянутые через помещение, чтобы помочь ему передвигать парализованное тело, ощущались на вкус.

Более того, энергетическое истощение, которое накатило, после того как маг справился со штормом, прошло. Стихия наполняла его, близкая как никогда, могучая как никогда.

Но маг, еще недавно с небрежной точностью передвигавший циклоны и атмосферные фронты, не мог заставить эту стихию повиноваться.

Его сродство с ветрами не пострадало, потому что даже душильник не мог уничтожить внутреннюю суть воздуха. Но вот хрупкая перемычка между человеческой волей и дикой магией, та ментальная лесенка, которая позволяла ему контролировать свою истинную природу, оказалась... нет, не разрушена. Искривлена, изранена, изменена, как будто из нее выдрали целые куски. Тэйон Алория все еще был воздухом. Но он потерял способность властвовать над той частью себя, которая называлась магией.

Осторожным усилием магистр попытался потоком ветра пошевелить кисточки, свисавшие с балдахина. И с едва слышным ругательством скатился на пол, когда тяжелая кровать вдруг рванулась из‑под него в сторону, сметенная резким, ураганным порывом ставшего вдруг почти твердым воздуха. Арбалет с приглушенным ковром грохотом упал рядом.

Что ж. Следовало дважды подумать, прежде чем скармливать жадной ненасытности Отчаяния Магов те  воспоминания.

Беспомощность – невыносима.

Бесполезность – унизительна.

Но все это не идет ни в какое сравнение с опасностью, которую представляет для себя и для окружающих полный мастер стихийной магии, потерявший всякий контроль над подвластными ему силами.

Старейшины тотемных кланов до сих пор удивлялись, как юному Хозяину Ветров удалось пережить собственное детство. Однако теперь он не был маленьким ребенком, чьи способности росли и развивались одновременно с волей и самоконтролем. Если то, что он мог теперь, после пятидесяти лет целенаправленного развития собственного магического дара, вырвется на свободу... Стихии не прощают небрежных и неосторожных. Судьба Ойны ди Шрингар была наглядным тому примером.

С другой стороны....

То, что однажды ему принадлежало, Тэйон Алория сможет  вернуть обратно.

Но он совершенно отказывался  заниматься этим, лежа на полу. Даже если это и удобнее.

Через ножны, охватывающие правую руку, магистр подозвал к себе кресло. Садиться в него без помощи магии было процессом столь же унизительным, сколь и неудобным. Восстановив хотя бы иллюзию собственного достоинства, Тэйон вздохнул.

Дело не просто в медленном обретении недостающих навыков, как это было в детстве. При первой же неудачной попытке сколько‑нибудь серьезного контакта со стихией он просто сорвется. И будет выжжен изнутри. Необходимо вмешательство извне, и немедленно, пока раны еще не зарубцевались.

Обратиться к мастеру Ри? Это было бы самым разумным, но... Тэйон изогнул губы в усмешке, одновременно презирая ограничения, наложенные его воспитанием и признавая их справедливость. Черный целитель остается черным целителем. Слова «врачебная этика» к нему неприменимы. Да, Ри‑лан мог бы помочь, пусть не сразу и не до конца, но мог бы. Однако для этого пришлось бы доверить ему... все. Все, что у Тэйона еще осталось от самого себя.

Вот она, школа халиссийской политической паранойи. Никто не должен видеть уязвимости. Может быть, лишь Таш... но Таш была далеко, и на грани самоубийственной схватки. Ей самой впору просить его помощи, а не наоборот.

Что ж. Если нет клана, на который можно опереться – придется опираться на самого себя.

У него были знания и мастерство, но не было доступа к силе.